Новости :: Объявления :: Форум :: Открытки :: Чтиво :: ГЕЙ-ЧАТ :: Лесби-ЧАТ :: Примадонна
  
Новости Объявления Форум Чтиво Открытки Примадонна
Муза...


     Лишь однажды мы позволили себе проиграть хорьковскому тиму, но это не испортило общего впечатления. Начиналась весна, появлялись первые птицы (нормальные, вороны не в счет). Вечером наша сплоченная команда отпраздновала победу глоточком джина. Ну а потом, как водится...

     Ровно на праздничек пришло радостное известие: Мишку в конечном счете комиссовали. Хоть здесь Бадма полностью сдержал свое узбекское слово. Я совсем Мишке не завидовал - мне было хорошо в армии. Мне было в армии очень хорошо... Просто за него порадовался. И даже выпил за здоровье - теперь оно ему вновь было бы кстати. Смешно все-таки... В Минске мы только и делали, что своими руками подрывали собственное здоровье: он лошадиными дозами кофе, я - адельфана. И ради чего? Ради нескольких месяцев теплой и беззаботной жизни? А у меня и здесь она без забот. Заботы только об одном. Ах да, я уже начал забывать... Ёжик... И все равно смешно... А кстати, что-то от него нет давно вестей... И как ему там?.. В армии... Впрочем, неважно. Напишет, если захочет... Меня... Мне... Это я отпраздновал праздничек, и мои мысли путаются. Я надрался один...

     Снег начал таять. Последний мой армейский снег... Поймал себя на мысли, что думаю об этом с грустью. Неужели осенью... Все кончится? Весь этот разврат... Эта армия... Ну и пусть! Жизнь не стоит на месте. Она продолжается...

     Целую неделю проходил в меланхолии. Не знаю, с чего вдруг она накатила. Самцов и близко не подпускал. Расшевелился в воскресенье. Пришли местные ребята играть в футбол. У них, бедных гражданских, не было своей площадки. Мини-поле уже освободилось от снега. Это я вчера постарался, узнав о визите местных. Интересно было посмотреть, что они собой представляют. Приятные парни. Лет по семнадцать. По закону еще нельзя. Хотя, черт возьми, что по закону можно?! Все, как один... И в футбол играют неплохо. В нашу команду мы взяли с собой лучшее, что было в нашей части - Боба и Ваню. Последнего поставили на ворота: со Славиком было приятно общаться посредством пасов. Иногда он приятно удивлял. Хлопцы закатили нам три банки, и встала необходимость спасать честь части. Играли до десяти. При счете 9:9 Ваня допустил роковую ошибку, поддавшись на ложный замах самого красивого, Макса. Я сплюнул через плечо, совсем как мужчина, и без слов покинул поле брани. Нецензурной.

     Теперь моя активная (и пассивная) жизнь в будние дни замирала, я как бы вдавался в спячку и просыпался только в субботу после обеда. Дорожные знаки постепенно выстраивались ровными шеренгами на луна-парковых дорожках, весь главный ангар был украшен новыми стендами. Стень как-то обронил, что прилежной работой можно и отпуск заслужить. Я не придал этому особого значения, но и ему, и себе пообещал работать еще прилежнее. "Или делать вид", - добавил про себя. Славик пытался понять мое состояние, вникнуть в мое настроение, но ничего у него не получалось. Он не расстраивался и тем более не обижался. Просто принимал все, как есть.

     На следующих политзанятиях Хорёк обрадовал нас известием, что в воскресенье состоятся выборы в депутаты Верховного Совета Союза ССР. "А как же футбол?" - пытался возразить я, но вовремя замолк. Разумеется, явка должна быть стопроцентной. На второй час политзанятий, будто на огонёк, заглянул и Сам Депутат. Старенький, неказистый. Страшненький... Директор какого-то местного завода, известная в городе личность. Ну а нам-то что из того? С чего это мы, живущие в этом городе только столько, сколько Устав диктует, должны идти отдавать ему свои звонкие голоса? Ну я возьми и спроси, мы Вас, мол, совсем не знаем, почему это мы должны за Вас голосовать? Хорёк аж чуть со стула не слетел и лишь пролепетал: "Не умничай".

     - А чё, Вы ж сами просили вопросы задавать, вот это и есть вопрос.

     Задумался депутат, а потом и раскрыл рот, но Хорёк опередил:

     - А за кого же еще? Товарищ Сигизмунд Даздрапермович (шучу, понятно) - единственный кандидат от нашего округа!

     - Но ведь можно... (Тут я осекся, боясь произнести страшные слова. Я и так сказал недопустимо много).

     Депутат пустился в дебри своей рабоче-крестьянской биографии с упором на шесть лет работы кочегаром. Я наклонился к сидящему рядом Славику и довольно громко помечтал: "Вот, Слав, достаточно несколько лет уголек покидать, и за тебя пойдет голосовать вся Красная армия". Наверняка бывший кочегар, так, к сожалению, своего Лазо и не спаливший, это услышал, но виду не подал. Час встречи с ласковым, но башковитым электоратом благополучно для Товарища Кандидата завершился. Хорёк на меня разозлился еще больше, чем в то воскресенье, когда я его крутил финтами по всей баскетбольной площадке. В курилке я агитировал ребят вычеркнуть светлое имя из избирательных бюллетеней. Им было все до лампочки, а Юрик даже спросил, что он мне такого сделал, что я на него так взъелся. А ничего не сделал, в том то и дело, что ничего. Просто я терпеть не могу недалеких людей. К тому же еще и кочегаров с шестилетним стажем.

     Вообще-то я ничего принципиально против кочегаров не имею. Эта избирательная, с позволения сказать, кампания, умиляла своей неподкупной простотой. После завтрака мы зарулили в химический клуб, куда в этот день сгоняли воинов со всех окружных частей. Нет худа без добра - я заключил несколько оральных договоров на сотворение альбомов. Перед избирательной кабиной лежал карандаш, которым и нужно было зачеркивать либо "за", либо "против". Не нужно быть прорицателем, чтобы предположить, что в арсенале у обслуживавшего выборы персонала были еще и ластики. Это на случай, если какой-нибудь рассеянный солдатик ошибется и зачеркнет "за". Я воспользовался своей фирменной ручкой и, сияя, как Товарищ Кандидат на плакатах, вышел из кабины и передал ручку Славику...

     Солнце уже палило, наступило первое апреля. Будто смеясь над горожанами, местное радио сообщило официальные итоги выборов. Товарищ Кандидат стал Товарищем Депутатом Верховного Совета Союза ССР. Как ща помню, 97,33 процента избирателей захотели его видеть в КДС. В детстве за успешную учебу меня отправили туда на Новогоднюю Ёлку. И вправду там было интересно и смешно, и столько разнообразных чудищ на сцене, так что Товарищу Депутату можно было позавидовать.

     Пару дней я думал, что бы такое на первое апреля сотворить. И придумал! Попросил Юрика, бывшего в ночь на первое помощником дежурного, разбудить всех за полчаса до подъема. Всех, кроме Ростика... Едва продрав глаза, я полез к Ростику в кровать. На второй этаж. Кровать пыталась скрипеть, но потом одумалась и приняла правила игры. Остальные, ни о чем до конца не догадываясь и делая вид, что спят, внимательно наблюдали.

     Ростик ничего не понял, когда почувствовал тепло человеческого тела рядом. Обнял во сне и застонал сладко. Пришлось поворочаться, дабы смести с себя его объятия, а его освободить от объятий Морфеевых.

     - Ты що тут делаешь?!

     - Лежу.

     - Ты що?..

     - Мне было холодно, Ростик, и я пришел, чтобы ты согрел меня...

     - Ты що... Зачем?

     - Я давно хотел сказать, что ты мне очень нравишься, но не мог. Ты же до сих пор злишься на меня...

     - Ну а як ты хотел? Я ж заместо тебя пахал на этих дедов и на этих сержантов ебучих... (Я едва сдержал смех, представив сжавшиеся кулаки Юрика со Стасом).

     - Ну не злись, Ростичек, давай всё забудем и начнем новую жизнь. Обними меня... еще раз. Хочешь, я тебя поцелую?

     - Ты що?..

     - Молчи, не говори ничего, я сам все сделаю. Скажи, ты хочешь меня хоть немножко?

     - Що?

     - Не "що", а "куда". Я хочу тебя...

     - Ну... ну...

     Чувствуя, что хихиканье ребят меня вот-вот выдаст, я с криком "Пидар!" слетел со второго яруса. Юрик зажег свет, и все, кто лежал на втором ярусе, узрели Ростиков стояк, угрожающе направленный в мою сторону. Хорошо, что дежурный спал крепко, иначе бы и он подавился со смеху. Я валялся по полу в истерике, Ромка был весь в слезах, Славик уткнулся лицом в подушку. Только бедный Ростик, ничем не прикрытый (одеяло я утащил с собой) смущенно оглядывался вокруг, виновато, как в кино, оправдываясь: "А я ничо... Он сам..."

     - С первым апреля, любимый, - я милостиво протягивал одеяло. - Вот уж не думал, что ты так на мужской пол падок. Ну да ладно, с кем не бывает...

     К вечеру слух о том, как мы встретили День смеха, облетел всю часть и даже до химиков добрался. Все, кому было не лень, подшучивали над Ростиком. Тот не знал, куда деваться. Даже провалившись под землю, он бы не смог избежать позора. Мне стало жаль бедного парня, но ребята успокаивали меня. Так ему, чмошнику, и надо, не будет стучать и говниться без повода. А Юрик его даже стукнул слегка. За "ебучих сержантов".

     Я никому никогда не сказал, что раздрочил Ростика рукой...

     Смеялись мы не к добру. Перед отбоем в Ленкомнату зашел смутный Вовчик, сменивший Юрика на боевом посту, и сообщил с трауром в голосе, что звонил Стень. На товарную станцию подвезли три вагона дров, и их нужно до утра разгрузить. Дабы не платить железной дороге за простой вагонов. Все, как один, послали Вовчика со словами, что первое апреля подошло к концу. Только Юрик, видимо, досконально изучив Вовкину мимику, сказал, что дела наши плохи. Одевшись во все грязное, мы отправились на условленное место встречи. Со Стенем.

     Даже издалека вагоны выглядели устрашающе. Огромные полена торчали в разные стороны. Мне показалось любопытным, как вагоны вообще сюда приехали, не растеряв ничего по пути. Когда мы подошли ближе, я понял, что смерть моя притаилась за одним из огромных бревен. Слава богу, их не надо было никуда тащить. Просто выгрузить и сложить кучкой. После того, как Стень объяснил и без того понятную задачу, я мигом вскочил наверх, рассудив, что сбрасывать бревна будет легче, чем складывать. Так оно и было. До тех пор, пока бревен в вагоне не стало меньше. Теперь приходилось сначала поднять бревно, а потом уж бросать, да еще смотреть при этом, чтобы никого внизу не пришибло. Уже после первого вагона я почувствовал, что конец близок. Второе дыхание явилось ближе к середине второго вагона. Дело пошло веселее, я даже шутить пробовал. Когда линии железнодорожного полотна озарили фары машины, все разом смолкли. Было понятно, что бревна придется еще и грузить. Вскоре показалась вторая машина...

     Рассвет второго апреля был красивым. Иногда, разгибаясь в полный рост и не чувствуя за собой спины, я думал, что нахожусь уже на том свете, и что не рассвет это, а отверзлись ворота в рай. Но боль, начинавшаяся от ладоней в нелепых и совсем неудобных перчатках, переходившая через плечи и заканчивавшаяся в готовых взорваться мозгах, возвращала меня в компанию еле двигавшихся сослуживцев. Завтрак подали прямо к вагону. После первой ложки каши я побежал прочь от ребят. Те было подумали, что я дезертирую с места боя за топливо следующей зимы, и что-то кричали вслед. Я не расслышал: шум собственной блевотины заглушил всё. Даже гудок проезжавшего поезда.

     К чести моей, я остался с ребятами до конца. Без завтрака, причем. Сколько раз бес или голос разума соблазняли меня упасть в обморок: ни один бы врач не осмелился отказать мне в госпитализации. Но я стерпел. Лишь в части, куда мы приползли около полудня, я демонстративно прошел перед Мойдодыром с рукой на сердце. Пусть знает, что еще пара вагончиков, и больше меня здесь никто не увидит. Могу ведь обидеться и слечь аккурат до дембеля. Ничего не сказал мне противный Мойдодыр. Но намек понял.

     Мы спали весь день. Вернее, могли спать. Вовчик, который всю ночь провел в дежурке примчался с криками, что вышел, наконец, новый приказ министра обороны об увольнении очередного призыва. Меня это не касалось, но все равно не спалось. Ростик визжал, что стал Дедом Советской армии и Военно-морского флота. Даже ко мне обниматься полез, забыв от счастья, что "черпаком", а тем более дедом меня считать отказывался. Прогнав его негнущейся рукой, я впал в забытье.

     Я отмывал руки целый вечер. Подумать только, за какую-то ночь они превратились в руки настоящего мужчины! С мозолями, ссадинами и царапинами. Как полагается. Тело ломило, каждое движение давалось с трудом, но я заставил себя пойти доделать альбом, обещанный к третьему. Юрик со Стасом обмывали в соседней части приказ, Славик беспробудно спал, остальные корчились от болей во всех органах. Страшно было смотреть. Ромка, казалось, постарел лет на десять - круги под глазами и морщины по всему лицу. Мне хотелось трахаться. Труд облагораживает, оказывается не только человека. Меня тоже. Я поманил пальцем Боба.

     Не знаю, как получилось, но в каптерке нечего было выпить. А какой трезвый Боб согласится трахаться, да еще так, как хотелось мне? А мне хотелось, между прочим, иметь его. Чем извращенней способ, тем лучше. Как мужчина он меня уже не интересовал. Оставив опыленные альбомные листы сохнуть, я накормил Боба салом, оставшимся от поебушек, когда и с фронта, и с тыла, я принялся размазывать слюну по его хрену. Поначалу это действовало на меня, как утренняя каша, но я быстро вошел в раж и довел Боба до состояния, пребывая в котором, он не мог сказать "нет". Только усомнился в том, что у него получится быть послушной девочкой. Не волнуйся, дурачок, я все сделаю сам. Ты мне очень нравишься, и я не смогу причинить тебе боль. Будучи Снегурочкой, всегда таявшей от комплиментов, Боб и на этот раз ничего не смог возразить. Просто взобрался на стол и раздвинул ноги. Напустив в целку побольше слюны, я миллиметр за миллиметром начал забираться в непробитого пока мужчинку. Очень скоро он расстался с честью окончательно. Когда я был в нем наполовину, этот факт зафиксировался в моей голове...

     Я всегда считал, что парень становится девочкой только тогда, когда я всажу ему хотя бы полшишки...

     Боб кряхтит под мое "потерпи, любимый". Давным-давно, в школе, я страшно боялся прививок. Особенно в попу. Медсестра, заботливая тётка, дай Бог ей здоровья, всегда говорила: "Потерпи, только чуть-чуть будет больно. И глазом не успеешь моргнуть". Я моргал раз тыщу, прежде чем она вытаскивала из меня шприц, освобождая тем самым от боли. Да и боли особой не было - было просто страшно, и от этого каждая клеточка начинала болеть. Не потому, что это было на самом деле - так было нужно. Нужно было, чтобы болело. Поэтому и было больно. И у Боба та же ситуация. Сжался весь, мешает двигаться на полную мощь. Я хлещу его по обеим половинкам. Немного помогает, плотное кольцо нехоженного лабиринта разжимается. Мы уже на холодном полу. Он лежит на брюхе, я, приподнявшись на руках, разрабатываю парня на будущее. Кто знает, может по прошествии времени кто-то и поблагодарит меня за доброе дело? Он уже тащится. Сядь на меня! Что "как"?! Сверху, как же еще?! Садится, но ничего толком не получается. Я ставлю его раком, мне нравится полностью выходить из него, а потом с еще большей силой внедряться снова. Одно из таких внедрений оказывается последним. Ну вот, родимый, теперь будешь ходить с полным набором моих генов. Пока не просрешься. Не выходя из него, помогаю Бобу избавиться и от его хромосом. Они разлетаются во все стороны, малость не орошая остатки сала. Ну как? И я говорил, что будет хорошо, любимый! Любимая... Не нравится. Да ты не волнуйся, никто не услышит. Я слизываю с его головки остатки мужественности. Мои огрубевшие руки гладят его милую попку. Устал? Это тебе не бревна таскать. Пойдем, милая...

     И за что, спрашивается, отпидарасил парня? Ладно бы просто слил в него, так я еще и издеваюсь! При каждом удобном случае я склоняю все слова, обращенные к Бобу, в женском роде. Он то злится, то смущается. А я, не зная, зачем, продолжаю. Интересно, наверно, посмотреть, а как это выглядит со стороны. У меня в руках страшное оружие, у меня во рту страшная тайна. Бобу все равно, в каком роде я буду к нему обращаться - хоть в среднем. Ему страшно, что это могут услышать. Спроси он у меня при всех: "Димка, куда пошла?" - никто не удивится: у меня имидж такой. А у него такого имиджа нет. Он пацан. И никто не знает того, что знаю я. А Боб не знает, что я не проболтаюсь. Если бы он знал, каково мне было в Печах, когда я последний раз вернулся из госпиталя в "учебку", он бы перестал бояться. Но он этого не знает. И я ему этого не скажу...

     Новый день принес новые радости. Хотя для кого как. Наконец-то подтвердился слух о приезде начальника автодорожных войск округа. Самым распространенным словом в части, слетавшим с уст каждого, было "проверка". Мне поручили рисовать новые бирки на противогазах и других страшных масках бога войны. Я действительно обрадовался, потому что в последнее время в луна-парковом классе стало неуютно. Или просто надоело однообразие. А здесь не только полное одиночество в противоядерном убежище, где все противогазы и находились. Это еще и прекрасная возможность созерцать летающих со скоростью кометы Галлея офицеров и прапорщиков. У них ничего не было приготовлено, вот они и носились. Кто ремонтировал вверенную технику и по этому поводу не вылезал денно и нощно из парка, кто приводил в порядок внешний вид, что было еще сложнее, чем завести машину из эпохи первобытнообщинного строя.

     Командир части, подселенной к нам, уговорил Мойдодыра, и в один прекрасный день меня, как рабыню Изауру, одолжили этой самой части. Хорошо, что их противогазы лежали вместе с нашими - переселяться не пришлось. Рано утром пришел Виктор, который по замыслу свыше должен был мне помогать эти самые противогазы подтаскивать. Дабы я не терял силы и время на пустое перетаскивание резины. Она воняла к тому же. Руки еще не успели полностью забыть бревна, и поэтому бирки получались под стать тому, на что были налеплены. Но для чужой части и так сойдет. Работа шла быстро. Под хороший разговорчик...

     - Вить, тебе рассказали, чё мы с Ростиком вытворили на первое апреля?

     - Ага, мы тоже со смеху попадали.

     - Нет, это шоу надо было видеть. Многое потерял. И, ты знаешь, мне показалось, что у Ростика есть некоторые отклонения от нормы...

     - А у тебя?

     - Ну-у, если вы с Денисом присылаете мне открыточки, значит, и у меня есть. И у Дениса, и у тебя...

     - Сам догадался или Денис подсказал?

     - Я догадливый. Сам. А вам как эта умная идея в головы ваши светлые пришла?

     - Ты считаешь ее умной?

     - Для вас - да. И вообще, я не люблю, когда отвечают вопросом на вопрос. Мы не на Привозе. Если не хочешь отвечать, вааще молчи. (Я демонстративно надулся и углубился в бирки).

     - Да ладно, извини. Просто пошутили.

     - "Просто" так чирей... Я что, какой-то повод давал?

     - Ну что ты кипятишься?

     - В таком случае, почему мне, а не Ростику, например? Обидно не это, а то, что ты не можешь объяснить причину. Или не хочешь?

     - Ну... Нам просто показалось...

     - А ты знаешь, правильно показалось! В точку попали! (Здесь я сделал вид, что злюсь).

     - Да?

     - Хвалю за проницательность. Ты такой же сообразительный, как и красивый. Если не веришь, я и доказать могу.

     - Как?

     - Плохой вопрос. Считай, что я ничего тебе про твою сообразительность не говорил...

     Виктор ушел за противогазами. Со стороны это должно было смотреться, как из партера на сцену. Бенефис я считал удачным. Только вот в сценарии забыли указать, каков будет финал спектакля. Виктор вернулся, я сказал "спасибо".

     - Не, я серьезно, Вить, - вновь попытался вернуться к теме я, не отрываясь от бирок. - Ты мне понравился сразу, как только появился. Боюсь говорить, но по-моему, я влюбился в тебя. Не до сумасшествия, но ты действительно мне нравишься... И я хочу в ответ на поздравления с восьмым марта поздравить тебя с двадцать третьим февраля. Я подарю тебе себя...

     Я вещал с пафосом, чтобы в случае бурной реакции свести все на продолжение первого апреля. А реакции не было никакой - опять убежал за новой порцией противогазов.

     - Ну и чё, вы только писать мастера? Так-то вы все смелые, а когда коснется дела - в кусты. Иди ко мне...

     Виктор стоит, как вкопанный, и я иду на него сам. Обнимаю. Целую. Еще раз. Теперь в шею. Его рука - у меня на талии. Еще поцелуй. Моя рука у него на ширинке. Его вторая рука тоже на моей талии. Я разминаю его спереди. Он кладет руки мне на задницу. Я смотрю ему в глаза. Он не выдерживает моего взгляда. Я пытаюсь дотронуться губами до его губ. Он делает попытку отвернуться. Я больше не пытаюсь целовать его. В ширинке чувствуется шевеление. Я расстегиваю ему ПШ. Он мнет мне ягодицы. Я расстегиваю пуговицы на штанах. Его пенис вываливается. Он красивый. Он встает все больше. Я целую Виктора в пупок. Он слегка давит на мою голову. Мой язык спускается к лобку. Волосы приятно пахнут. Пенис встал полностью. Он поднялся кверху. Головка полностью открылась. Мой язык ее лижет. Виктор стонет. Я беру в рот. Виктор обхватывает мою голову руками. Я сосу. Его пенис приятен на вкус. Солоноватой жидкости много. Я начинаю увеличивать темп. Виктор просит подождать, потому что сейчас кончит. Я сосу еще быстрее. Виктор пытается отстранить меня и говорит, что кончает. Я заглатываю его пенис. Виктор действительно кончает мне в рот. Я глотаю его сперму. Виктор застегивает штаны. Я вытираю рот рукавом. Виктор застегивает ПШ. Я сажусь на стул и начинаю писать бирки. Мне плохо...

     - Ну чё, видишь, ты оказался прав, предполагая, что я педик. Правда, что-то особо не было видно, что твое мужское тело истосковалось по моему. Скажи Денису, поделись радостью, может, и его тело по мне тоскует? Я у него тоже отсосу. А хочешь, можешь выебать меня в сраку. Или на пару с Денисом. Насколько я видел, у него раза в два побольше будет...

     - Да ты что, совсем взбесился, что ли?! Если бы мы знали, что ты такой ебанутый, ничего бы не писали. И давай забудем об этом!

     - Хорошо...

     И правда, чего это я вдруг? То, что я сотворил с Ростиком, ни в какое сравнение не идет с безобидной открыткой, которую я сам, кстати, и обнародовал. Нет, в этой армии я все-таки шизею. Медленно, зато однозначно. Ладно, если бы течка была... Нет, с головой у меня точно не в порядке. Обидел парня ни за что. Под вечер, когда мы вместе складываем противогазы с новыми бирками, я прошу меня извинить. Виктор хлопает по плечу и уходит первым. Со словами "да ладно, всё было здорово".

     "...Ну вот, и этому сказал, что он самый лучший. Повторяться начал, старик. Когда-нибудь они соберутся все вместе и спросят, а кто на самом деле самый лучший. Я ж не смогу ответить. И мне будет стыдно. Всё, эти слова забыл. И про то, что с первого взгляда понравился - тоже. А впрочем, с чего бы это им всем вместе собираться? Тоже мне, братья молочные. Нет, это у них глубоко личное. Это я могу визжать об этом при каждом удобном и, что самое противное, неудобном случае. Вот и книжку об этом напишу когда-нибудь. Что толку, что изменю имена на прямо противоположные? И место действия закамуфлирую до неузнаваемости. Они-то прочтут и поймут... Правильно ли я поступлю, когда, придя из армии, начну ворошить свой Дневник Наблюдений и воссоздавать прожитое на бумаге? Может, прав был Славик, когда говорил про бабочек, пришпиленных иголкой в коллекционном альбоме? Или тот же Ёжик, когда говорил о моей зацикленности на "говённых делах"? То, что для меня в этой проклятой армии является неотъемлемой частью жизни, для многих из них - эпизод. Мгновение, о котором они стараются поскорее забыть. Просто вычеркнуть его из памяти, будто и не было вовсе. А тут я, прилежно заносящий в дневник новые имена...

     Нет, я приеду домой и напишу о них. Мне мало моих дневников. Когда я буду писать книгу об армии, а потом считывать, потом еще раз корректировать - каждый раз я буду возвращаться туда. Это дембельский альбом, полностью сотканный из букв. Из слов, которыми я попытаюсь передать свои мысли, свои чувства. Я оставлю на страницах всего себя. Жизнь изменится. Я точно знаю, что по возвращении домой я даже и близко не смогу приблизиться к одной сотой тех чувств, которыми так щедро одарила меня армия. Это мой мир, и я сделаю так, чтобы всегда иметь его перед глазами. Совершив попытку интромиссии в самого себя, я увидел, что не все так уж и безнадежно. Это была и интромиссия в мир тех, кто встретился на моем пути. Как противный шланг для транспортировки желудочного сока, я засунул щупальца в других. Я понял их. Я полюбил их. Я выебал их мозги и достал оттуда всю их начинку. И обнаружил для себя, что говна на свете не так уж и много. Говно воняет уже при прикосновении. Самое удивительное, что иногда всё хорошее спрятано под слоем мерзкого вонючего говна. Армия - самое великое говно из всех. Армия хуже говна. Но под мерзким вонючим слоем, если нырнуть и достать дна... так вот, на дне ты найдешь настоящие алмазы. Я люблю говно. Уже полтора года я дышу этой вонью и получаю от этого все большее удовольствие. До дна с драгоценностями осталось совсем немного. Я уже нашел небольшой клад..."

     (Дневник Наблюдений. Запись от 6 апреля 1989 года, Волковыск, БССР).

     Мне было все равно, доложит Виктор своему корефану или еще кому-нибудь. Репутация педика была настолько незыблема, что еще одно подтверждение показалось бы всем смешным. Конечно, многие не были до конца уверены, а спросить прямо не хватало либо смелости, либо совести. Даже все те, кто уже попробовал меня, не говорили об этом между собой. Я полностью в этом уверен. Я бы почувствовал это. Думаю, тот же Боб прекрасно знал о моих отношениях и со Славиком, и с Ромкой. Да и те про Боба знали. Наверно, находились другие темы для обсуждения. Проверка, например. Начальник штаба приказал в последний день перед проверкой налепить новые бирки везде: на кровати, тумбочки, тетрадки для политзанятий (непристойные рисунки мне пришлось выдрать). В этот день я трудился, как падчерица у десяти мачех, спать лег поздно. К приезду начальника из округа вышел заспанный, с кругами под глазами. Хорошо, что ему до этого не было никакого дела. Главный начальник Мойдодыра и всех нас не выглядел так сурово, как я представил себе, видя беготню офицеров перед его приездом. Каменное лицо. Взгляд спокойный, означающий скорее удовлетворение от своей должности, чем недовольство подчиненными. Усы скрывали усмешку, когда Мойдодыр приближался к нему на своих костяных, дабы отдать рапорт. Не знаю, почему все помешались на противогазах. Шеф действительно отправился смотреть состояние убежища сразу после развода. Из этого я заключил, что дело это первостепенное, государственной важности. Даже испугался, а вдруг американцы и вправду скоро ракеты на нас пустят. Но все то же умиротворенное лицо успокоило меня. Из убежища он вышел довольный. По его физиономии я бы никогда об этом не догадался, но стоило бросить взгляд на Мойдодыра, и стало ясно, что шефа он удовлетворил. Вернее, я. Еще вернее, увы, мои бирки.

     Было бы нескромно так утверждать, если бы не Мойдодыр. На следующий день, благополучно пожелав шефу дорогу скатертью, наш командир перед всем строем объявил мне благодарность. Пришлось говорить в ответ, что я служу Советскому Союзу. Мне показалось, что этот момент Денис скривил рожу в улыбке. Пустячок, но неприятно.

     А потом, уже с глазу на глаз, Мойдодыр пообещал, что летом я поеду в отпуск. Я еще не научился полностью понимать мойдодырский диалект, но слово "отпуск", на счастье, на его языке звучало так же. Не зная, стоит ли в таких случаях визжать "Служу Советскому Союзу", я просто поблагодарил.

     В воскресенье позвонила тетка и сообщила, что приедет ко мне в субботу. Вообще-то звонить на коммутатор было запрещено. Но Денис прорубил окошко через несколько левых телефонов и теперь каждый день общался с Минском. Я разузнал у него номер телефона и дал его родным и знакомым. Последние поначалу не жалели денег на межгород, звоня по каждому пустяку. Я представляю себе рожу начальника военного телефонного узла, если бы он услышал, как Констанция расписывает нового лавера: "Димидрелла, пизда, ты не представляешь, все влагалище разорвал, падла. А потом, прямо с утреца, это после того, как я ему минет острочила и вафлями его погаными позавтракала, позвонил Игоретте, ну помнишь, это та, которая только на косметику работает, у которой клитерочек вместо хуя, забил с ней стрелку и покинул меня, несчастную. Навсегда, злодей. Вот ща сижу, клитор поддрачиваю, дай, думаю, Димидрелле позвоню. Ты там матрац-то хоть выжимаешь? Еще не все соки из солдатиков высосала? Да ладно, знаю я тебя, ты своим ебальником везде залезешь. Ладно, подруга, колись, скольких перепортила? Чё значит, "мало"? "Мало" - это сколько? Рота, две? Или полк? Что значит, не можешь все сказать? А там кто, твой командир стоит? Так дай ему трубочку. Ну тогда сам спроси, девушек он к себе в армию берет? Что, не берет? Ничего не берет? Плохой у тебя командир. Так и скажи, что Констанция, мол, сказала, что ты, мол, товарищ командир, плохой, совсем плохой. Ладно, я на тебе опять ползарплаты угрохаю, я тут сапожки клёвые отсосала, в долги влезла по матку, натурой никто не берет. Смотри, будь умницей. Вафельник не перетруждай, матку не застужай. Звякну еще как-нибудь. Всё, цалую." Констанция была мила, как всегда. Он был пошлой девкой, но его оптимизму, просто непробиваемому, я всегда хотел научиться. Впрочем, я о тетке. К ее приезду я подготовил только увольнительную. Зато на два дня и, в виде исключения, с ночевкой. Необходимости резервировать номер в гостинице "Березка" не было - она была почти пуста. Ранним субботним утром я отправился встречать автобус.

     Прямого сообщения с Москвой у этого города не было. Нужно было ехать поездом до уже упоминавшихся Мостов, а оттуда автобусом. Неудобно было не только тетушке - я встретил четыре московских автобуса прежде чем увидел, как она грациозно выпархивает из пятого. "Березка" неприятно удивила. Администраторша, узнав, что тетка мне женой не приходится, наотрез отказалась поселять нас в один номер. У нее, видите ли, инструкция селить разнополых отдельно друг от дружки. Как бы чего не вышло. От мыслей трахать родную тетку я был очень далек, но твердолобую администраторшу все равно не убедил. Как подарок с небес, я воспринял известие, что жить мы будем не только на одном этаже, но даже друг напротив друга. Разбросав по комнате шмотки, тетушка изъявила желание посмотреть мою часть. Не хотелось, но пришлось тащиться...

     Тетке часть понравилась. Особенно сослуживцы. Ничего обо мне не зная, она делилась впечатлениями. Хорошие, говорит, ребятки, будь я здесь, я бы... И тут она увидела его... Нет, не парня своей мечты. Майора Смирнова. Работая три года назад в Германии, в госпитале, она познакомилась с ним. Смирнов лежал у них в отделении. И он ее тоже сразу узнал. После двух часов он ждал нас у себя дома...

     Неожиданный поворот событий избавил меня от необходимости показывать тетке местные достопримечательности, коих, собственно, и не было. Не совсем же я тронутый, чтобы устраивать ей экскурсии в чебуречную или водить в кино! А так - прекрасный повод - день рождения смирновской дочери. Запасшись коробкой конфет и цветами, мы отправились к майору. Давно забытую привычку целовать даме ручку пришлось вспомнить. Девушка, которой исполнилось восемнадцать, была на самом деле девочкой - только целки так краснеют при вручении подарков. Девочка оказалась довольно примитивной. На счастье, она вскоре удалилась обмывать праздник с подругами. Мать ее являла собой образец провинциальной простоты и хитрости одновременно. Стоило нам только сесть за стол, а новорожденной матрёне удалиться, как мамаша, поддав, пустилась в рассуждения, как неплохо было бы пристроить доченьку в столице. Выдать замуж, например. Салат полез обратно, когда я сообразил, что на роль мужа выставлена моя кандидатура. Заметив, что девочку я видел всего полчаса, и даже поговорить не успел, я отказался. Но, чтобы не обижать хозяйку дома добавил: "Пока". Смирнов упился - это было его нормальное состояние - и женушка уложила его соснуть. Тут явился младшенький. С мячом подмышкой. "Кирюха", - представила сына мать. Я пожал руку. От алкоголя, которого я принял на грудь не так уж и много, мгновенно закружилась голова. Прелестное блондинистое создание сидело прямо напротив меня, поглощая салат. Я никак не мог поверить, что эта женщина почти семнадцать лет назад могла родить ЕГО. Небо и земля... Нежная кожа и беленький пушок на руках... Розовые губки в обрамлении светлых волосиков, никогда не знавших бритвы... Чуть приподнятый маленький носик... Ясные голубые глаза... Боясь, что тетки заподозрят нечто неладное, я старался не смотреть на Кирилла часто. Быть может, я смотрел на него реже, чем это позволяли меры предосторожности. Только заговорив с ним, я получил возможность наблюдать за каждым его движением. Впившись голодным страстным взглядом в небесные очи, я делился футбольным опытом. Мамаша, только что кончившая расхваливать дочку, принялась за сына, будто и его хотела пристроить в Москве. Умненький он у нее, школу наверняка закончит без троек и потом поедет поступать в военное училище. Несчастный! Молодость завянет, как цветок, которому слишком заботливый садовник не даст распуститься. Стоило мне узнать, что парнишка еще и в шахматы хорошо играет, я загорелся желанием... Играть в шахматы...

     Мы уединились в его спальне. Долгое отсутствие практики мешало мне сосредоточиться на игре. Да, наверно, виной этому было только отсутствие практики... Кирилл играл хорошо, разгадывал все мои комбинации. К концу первой партии фигур почти не осталось, и я принял его предложение разделить очки пополам.

     - Кирилл, а ты неплохо играешь. Где учился?

     - Отец научил. (Батюшки, ни за что бы не подумал, что Смирнов-старший играет в шахматы!)

     - Ты что, правда собрался в военное училище?

     - Пока не знаю, это предки хотят, а я еще не решил.

     - И правильно, ты не торопись. Все-таки тебе придется уехать из дома, оставить родителей, любимую девушку... Девушка-то есть?

     - Нету.

     - А чё так, взрослый уже? Я в тринадцать начал с ними гулять, - соврал я, но лишь наполовину, потому что почти в тринадцать заимел первого парня.

     - Не знаю, да и с кем тут гулять, ты бы их видел! Кикиморы одни...

     - Ну-у, я бы так не сказал, сестра твоя, например, очень даже ничего...

     - Ну-у, это же сестра.

     - Ни за что не поверю, что она одна симпатичная во всем городе.

     - Не одна, конечно, может мне не везло пока... Сдаюсь...

     Это он про вторую партию. Разговор его явно отвлекал, и он пропустил неприлично легкую для себя комбинацию.

     - Давай прервемся, хочешь, я покажу тебе семейный альбом?

     - Ага.

     Альбом оказался обычным семейным, как и был представлен. Младенческие фотки не навевали ничего, кроме тоски об упущенном времени. Я безумно хотел этого парня просто поцеловать в щеку. Мы сидели близко-близко, страницы альбома мелькали в глазах. Кирилл сам сообразил, что это не обязательно должно быть мне интересно. Тут проснулся Смирнов-старший. Мы засобирались в гостиницу. Уже было темно, да и хозяева должны были зайти в гости к дочкиной подруге. Проверить, как веселится молодежь... Мне стало вдруг несказанно тоскливо. Кирилл, которому я выразил надежду сразиться в шахматы еще не раз, вдруг сказал, что я могу остаться. У него все равно нет желания идти в эту компанию. "И правда, оставайтесь, - поддержал сына отец. - Мы все равно больше часа там не будем. Потом еще посидим, выпьем".

     Тетка сослалась на усталость с дороги (да и пьяненькая была).

     - Ну ладно, нам по пути, мы Вас довезем до гостиницы, а с тобой, Дима, не прощаемся, - за двоих проговорила женская половина.

     Дверь захлопнулась. Мы одни. Садимся за доску. Игра не идет, я нарываюсь на матовую атаку и, ссылаясь на алкоголь, предлагаю отложить до лучших времен.

     - Слушай, Кирюх, а у тебя других фоток нет?

     - Каких?

     - Ну-у, с тёлками?

     - А-а, есть несколько журнальчиков, хочешь посмотреть?

     - Ага, сто лет не видел, - беззастенчиво вру я. Кирилл лезет высоко на шкаф и достает стопку запыленных журналов. Еще один он извлекает из тумбочки, которая стоит рядом с его кроватью. Значит, часто пользуется, раз так близко лежит. Значит, дрочит...

     - А этот что, твой настольный журнал? Или нательный? Судя по всему, ты его частенько читаешь?

     - Ну так, слегка... Я понимаю польский только чуть-чуть...

     - Ну, и о чем там пишут?

     - Да так... Истории всякие эротические...

     - Почитай, а?

     - Да ну их... Неохота... (Кирюха определенно смущался).

     - Классные тёлки, а? (Листая журнал за журналом, я заставлял себя от них возбудиться. Представив, как заваливаю Кирилла прямо на стопку журналов, я мгновенно достиг боеспособного состояния).

     - Слушай, а ты часто дрочишь?

     - Ну... Иногда...

     - Бля, у меня стояк, ужас как хочется спустить... Давай, подрочим вместе?..

     Я понял, что если не подам пример, ничего не будет. Одним махом расстегнув ширинку, достал якобы на баб воспрявший стояк. Кирилл смущенно смотрел, как он бешено носится в моей руке. Бугорок на его "трениках" увеличился...

     - Давай, не ссы, присоединяйся... Смотри, какая классная тёлка...

     Кирилл запустил руку в штаны, но хозяйство свое обнародовать не спешил.

     - Ты ща в "треники" сольешь... Смотри, эта еще лучше...

     Кирилл сделал на собой усилие и приспустил штаны. Невероятно! В самых своих смелых фантазиях я бы не смог представить, как распространилась акселерация. Этот толстый валик при счастливом стечении обстоятельств или чего-нибудь еще разорвал бы меня на британский флаг! Головка открывалась не полностью. Она то закрывалась, то вновь показывалась из-за крайней плоти, весело подмигивая глазком. Кирилл, закрыв глаза, работал двумя пальцами, гоняя кожицу.

     - Странно ты как-то дрочишь... Я так и не умею... Покажи, как это - двумя пальцами...

     Кирилл сомкнул вокруг моей головки два пальца и сделал несколько развратно-поступательных движений:

     - Видишь, совсем просто...

     - А ты попробуй взять в кулак...

     Я схватил его акселерат в руку. Ладонь обожгло юношеским огнем. Акселерат то и дело пытался вырваться из моей руки, но я держал его все увереннее. Кирилл вновь закрыл глаза, продолжая онанировать меня двумя пальцами. Потом подключил третий. Так было лучше... Если бы он работал кулаком, я бы давно его испачкал...

     - Слышь, Кирюх, а ты в рот не пробовал? Давай, ляжем валетом... Ты у меня, а я у тебя...

     Не дав времени на раздумье, я положил парня на кровать и развернулся.

     - Ну чё, согласен?

     Кирилл открыл глаза, вернувшись от медитации с бабами в суровую действительность. Мой елдак терся у него под самым носом. Открыв рот и опять закрыв глаза, он позволил мне войти в себя. Одновременно и я присосался к его акселерату. Кирилл лишь сомкнул губы, сосать он не умел. Я двигал бедрами и головой, стараясь поймать нужный темп. Кирилл вдруг замычал, не в силах освободиться от чужеродного тела в устах. Я воспринял это как приглашение к приему пищи и не ошибся. Юношеские соки заполнили мой рот, не оставив свободного места. И тут же, подстегнутый порцией свежих сливок, я вогнал поглубже и разрядился. Кирюха вырывался, но обе мои руки продолжали крепко держать его голову. Сперма потекла по подбородку, перепачкала юный пушок над верхней губой, и он, сделав над собой усилие, сглотнул. И только после этого получил свободу. Вытерся рукой.

     - Фу, классно, я не думал, что с парнем будет так клёво! Как тебе, Кирюх?

     - Да ну! Как вафлёры...

     - Да брось ты... Главное, чтобы нравилось...

     - Не, с бабой лучше...

     - А кто спорит? Но, раз баб нет...

     - Ну да, раз баб нет...

     Кирюха пошел умываться. Я было хотел еще раз вздрочнуть, но он быстро вернулся. Расставив шахматы, жестом показал на место напротив. Теперь ничто не мешало мне сосредоточиться на игре. Кирилл же наоборот, видимо, переваривал происшедшее, застрявшее у него в глотке. Четыре раза он положил своего короля прежде чем пришли предки. Смирнов налил мне на посошок, принял сам и опять завалился спать. Я попрощался с Кириллом, который к столу не вышел. Он сидел в спальне, учил химию, уперев взор в незнакомые мне формулы. Совсем как настоящие мужики мы пожали друг другу руки. У дверей мамаша поинтересовалась, как успехи сына в шахматах. "Да сделал я его", - ответил я уже с лестничной площадки.

     Тетка дрыхла, я закрылся в номере и отдался мечтам. Привкус во рту возвращал меня в спальню Кирилла. Развалившись в ванной, я представил, что родители задержались, и мы с Кириллом продолжили свои вафлерские эксперименты. Вот он грубо переворачивает меня и резко вводит. Я чувствую огонь в заднице (пол-ладони блуждает внутри), Кирюха исступленно дышит мне в шею, дрочит меня... И дрючит, дрючит, дрючит... Его акселерат щекочет простату, идет дальше, скребя чуть ли не по сердцу. Еще немного - и я разорвусь пополам (ладонь полностью скрывается во мне). Кирюха кричит, я - тоже. Новая порция сметаны расползается по воде. Не в силах вылезти из ванны, лежу до тех пор, пока вода не становится холодной. В комнате я повторяю. Теперь Кирюха дерёт меня стоя. Раком. Я еще раз кончаю и без сил валюсь на кровать.

     Открыв глаза, я долго соображал, куда это черт меня занес. Первое, что сообразил - я в армии. Потом узнал гостиничный номер. Потом вспомнил вчерашний вечер... Бляха, так ведь точно доиграюсь!.. Мало мне сто двадцать первой, под которой хожу чуть ли не каждый день! А тут еще и совращение малолетних! А что, если у Кирюхи хоть немного язык подвешен? Или от предков никаких секретов? Или бдительная мамаша что-то узреет неладное в состоянии будущего офицера? Или... Фу, как страшно! А впрочем, чё я ссу? Минетик тем и хорош, что факт его недоказуем. Мало ли, что парень может выдумать? Хотя, о чем я думаю - никому он не скажет. Такой стеснительный мальчишка, который тёлку-то поцеловать боится, а тут признаться, что в рот брал? Не-а. А вообще-то будет здорово, если он поступит в московское училище. Теперь он будет ходить ко мне в форме... И мы продолжим... И мы сделаем то, что чудилось вчера в ванной... Нет, он определенно поимеет меня когда-нибудь. Вот только уволюсь... Вот только он поступит...

     Я позвонил в часть, разбудив дрыхнувшего за пультом Вовчика. Он не хотел идти звать Славика. Еще бы немного, и он послал бы меня, но я вовремя пообещал принести чебуреков. Чего только не сделаешь ради куска тухлого мяса в недожаренном тесте - Вовчик ракетой метнулся в спальню, и уже через полминуты Славик висел на проводе. Я уговорил его напроситься в увольнение. Через полчаса он позвонил мне и сказал, что уже имеет на руках увольнительную. Я пообещал подождать его внизу.

     Славик сильно смущался, сидя в гостиничном ресторане. Заказывал только то, что можно было есть без помощи ножа. Коньяк вернул ему нормальное состояние. Тетке он понравился. Мне даже показалось, что она размечталась о чем-то... Месть моя последовала незамедлительно: пока она увлеченно ходила по торговым рядам рынка, пытаясь торговаться в поляками, покупая всякие там безделушки, я взял Славика под руку и незаметно увел с рынка. Пусть себе тусуется на рынке. Пойдем, покажу тебе временное жилище.

     Едва не попавшись под патруль, мы забежали в гостиницу. Патрульные, химики по-моему, немного постояли около входа в гостиницу и пошли обратно на рынок. Коньяк играл в голове всеми своими пятью звездами, мы стояли у окна, наблюдая за удаляющимся патрулем. Славик повернулся ко мне. Губы его заскользили по моей шее...

     Славик классно смотрится на белоснежных (насколько это возможно в провинциальных гостиницах) простынях. Я облизываю его всего. Впереди у нас целый день... Целая вечность... Славик не может больше ждать. Он хочет кончить в меня... Я стою на коленях. Славик - за мной. Он научился входить в меня без моей помощи. Он кусает спину, потом переключается на ухо. То вдруг откидывает голову, загоняя в меня до предела... Потом опять кусает ухо, но уже другое. Димочка, больше не могу... я... всё... Сперматозоиды обжигают меня внутри. Малыш... зачем?.. рано... еще... не выходи... давай... по новой... еби... еби... Я закрываю глаза, чувствуя, как Славиков конец вновь набухает внутри. Нет, это не он - это Кирюха трахает меня. Это всего лишь продолжение вчерашнего. Давай, сильнее... рви... делай меня... Кирюх...

     Славик не может кончить. Ему мешает то, что я называю его Кириллом. Он вылезает из меня.

     - Кто это, Кирилл?

     - А, мальчишка один... Завафлил меня вчера. А я - его.

     - А я-то тут причем?

     - Извини, не знаю, как вырвалось...

     Славик бесится. Ему опять кажется, что я издеваюсь над ним, что он бабочка в коллекции. Если бы не тетка, постучавшая в дверь, мы бы поругались. Не дождавшись ответа, она закрылась у себя. Шепотом пообещал, что больше не буду. Славик всё дулся. Пришлось сосать. Тетка опять постучала, видимо, услышав возню. На цыпочках мы пробрались в ванную. Я поимел Славика раком. Кончили почти одновременно. Он - на половой кафель, я - в него.

     - Куда вы слиняли? - вопрошала тетка сидя в ресторане, где мы ее нашли почти случайно.

     - Искали Вас по всему рынку, чуть патрулю не попались, - я любил говорить полуправду. Как "Голос Америки". Она лишь посетовала на то, что приехав ко мне, практически меня не видит. Я поклялся провести остаток времени с ней. Сходили в кино, позвонили домой. Славик остался на следующий сеанс. Перед тем, как проводить тетку, забежал в чебуречную, дабы умаслить Вовчика. Прощание не было трогательным. "Пока-пока", и она скрылась в глубине автобуса. Вовчик был несказанно доволен, будто я принес ему приказ о его дембеле. Впившись зубами в тухлую мякоть, он принял наш со Славиком "рапорт" о благополучном возвращении из увольнения.

     На разводе Мойдодыр предстал в роли конферансье. Жестом, которым зовут артистов на поклон, он указал на нового своего заместителя по тылу, подполковника Якубовича. Конферанс был неудачным, только благодаря переводу Вовчика, я понял, что это новый наш Главный Хозяйственник. Уже через несколько дней он начал проявлять инициативу. Директивы из Минска обязали каждую часть завести себе приусадебное хозяйство. Финансовые боссы округа настолько увлеклись в разворовывании продовольствия, что его стало катастрофически не хватать. Огород, который Якубович решил посадить рядом с котельной, по его идее и замыслам минских полковников, должен был щедро наградить нас осенью картошкой, огурцами и другими овощами, с которыми я мысленно попрощался еще до начала посевной кампании. Якубович не был бы Якубовичем, если бы не пошел дальше. Сарай с запчастями он решил переоборудовать в свинарник. Маленьких поросят купили раньше, чем выбросили из сарая запчасти, и поэтому бедные животные три дня кантовались в одном из ангаров луна-парка, изрядно обгадив командирский "газик". Ромка в бешенстве хотел свиней порешить, но на свиное счастье вовремя появился Стень. Мойдодыр не хотел назначать свинопаса в приказном порядке. Он поручил замполиту созвать по этому поводу комсомольское собрание. В один из прекрасных апрельских вечеров Ленинская комната заполнилась комсомольцами. Единственный, кто не был комсомольцем из числа солдат, Ростик, тоже был приглашен. Собрание было открытым...

     Подобные тусовки, хоть и были по плану каждый месяц, собирались гораздо реже. Только если возникали насущные вопросы, подобные этому... свинскому. Кроме солдат и сержантов, комсомольцами были и несколько прапорщиков из числа тех, кому не было 27. Не знаю, почему, но молодые прапорщики просто обязаны были быть комсомольцами. Замполит объявил повестку дня из одного вопроса. Мне доверили вести протокол, и это было задачей не из легких. Приходилось одной рукой конспектировать речи самых активных комсомольцев, а другой - закрывать рот, постоянно искажавшийся в улыбке. Начал, как я уже заметил, Хорёк, прямо спросивший, желает ли кто-нибудь быть ответственным за продовольственный вопрос. Будто сговорившись, все в один голос выдохнули: "Ро-остик". Тому ничего не оставалось, как согласиться. Денис судорожно смеялся, Ростик обиженно надул щеки. "Ну что ты, дурачок, работа-то халявная", - дружелюбно заверил Денис. Собрание кончилось, едва начавшись. Я быстро закончил протокол и протянул его замполиту, напевая под нос: "Ах, мой милый Августин..."

     Свиньи под присмотром Ростика переселились в благоустроенный им же сарай. В первые несколько дней Якубович непрестанно контролировал кормление тварей, боясь, что Ростик со злости отправит их на тот свет. Но тот, напротив, души в своих подопечных не чаял. Денис был прав: твари эти неприхотливые обеспечили Ростику почти беззаботную жизнь. Единственное, что его немного смущало - так это запах. Да и то только потому, что мы ему об этом непрестанно напоминали. Славик с Бобом по-очереди гоняли по вечерам Ростика в умывальник, зорко следя за тем, чтобы тот прилежно смывал непереваренные поросячьи остатки. И все равно ощущение, что свинарник где-то совсем рядом, преследовало меня все оставшиеся до дембеля дни.

     Злорадство, которое мы вылили на Ростика, быстро к нам вернулось. Якубович в один прекрасный весенний день забрал всех с развода на "фазенду". Ту, которая находилась у кочегарки и была отведена под выращивание необходимых для жизнедеятельности всех нас продуктов. Все было бы неплохо, но Якубович слишком хорошо разбирался в сельском хозяйстве. И поэтому он распорядился привезти десять машин с навозом. Вот мы и таскали дерьмо целый день. И под вечер шлейф, который оставлял Ростик, казался нам шанелью номер пять.

     Не знаю, может, запахи дерьмовые подействовали, но назавтра у Славика раскраснелось горло. Я отпросил его на консультацию в госпиталь, и под вечер он позвонил из терапии, сообщив, что доктор с большими усами определил его в свое отделение.

     День Международной солидарности трудящихся я отметил солидарностью со Славиком. Точнее, я извел на походы в госпиталь два увольнения. Апельсины были в этом городе не то что дефицитом, скорее, деликатесом. Это когда есть, но очень дорого. Командир взвода, попавшийся мне на пути с рынка в госпиталь, нарадоваться потом не мог: вот что значит, настоящая дружба! И попал ведь, гад, в точку! Если бы я был таким же, как Славик, любителем классификаций, я бы классифицировал это именно словами командира взвода. Хотя нет, это было больше, чем настоящая мужская дружба. Это была привязанность, симпатия, которая часто укреплялась соединением воедино тел, оболочек, в которых эти самые привязанные друг к другу души и сидели. Вот как бы я это классифицировал! Но ни о чем таком я не думал, когда шел в госпиталь с авоськой апельсинов и пузырем коньяка за пазухой. Весна цвела своими весенними цветами, пела своими птичьими (опять же весенними) песнями, светила своим весенним нежным солнцем. Жаль, не было Буденного, я б ему кинул с барского плеча апельсинчик. Славик смутился. То ли от оранжевых шариков, то ли от моего "С Днем Международной солидарности трудящихся тебя, дорогой Вячеслав Романович". Разделив пару апельсинов между сопалатниками, Славик повел меня показать, какая здесь красивая речка. Дурашка! Если хочешь знать, под журчание этих вод я вытворял такое, что тебе не снилось в самых поллюционных снах. Тоже мне, нашел, чем удивить! Пойдем, лучше я покажу тебе места получше твоих карпатских. Только стаканчик захвати...

     Аликов ножичек, исправно мне когда-то в терапии послуживший, кроил апельсины в то время, как Славик наливал в единственный стакан пяти-звездную бурду. "Слушай, а мне можно?", - спросил глупость Славик.

     - Если глотать уже не больно, значит, можно, а если быть точнее, нужно. Знаешь, какой красивый парнишка меня херачил на этом месте?

     - И знать не хочу!

     - Ну и правильно. Твое здоровье! - я опрокинул стакан в себя, не удосужившись даже попробовать оценить весь букет армянского зелья.

     Славик последовал моему примеру, закусив оранжевой долькой. После второй он сам вернулся к вопросу о парне, который меня на том месте херачил, и я с радостью вспомнил Костика. Не упустив ни малейшей подробности во всем, что касалось коитальных наших с Костиком посиделок, я довел Славика до состояния стояния. Костиков кладенец превосходил то, чем располагал Славик. Но этот, который топорщился сейчас из больничных штанов был роднее. Я с какой-то детской радостью, как ребенок, нашедший потерянную игрушку, поигрывал с ней. А потом, опять же как ребенок, потащил ее в рот. И с той же детской непосредственностью заглотил. Игрушка тотчас начала плеваться, и я, уже совсем не по-детски, запил это все коньяком. Мне хотелось просто лежать на нежной травке и щебетать ни о чем, вторя усевшимся неизвестно где птицам. Мы смотрели на величаво проплывавшие облака и говорили о совершеннейших пустяках, никакой роли в нашей жизни не игравших.

     Только к вечеру мы объявились в отделении. Порядки там и не думали меняться. Как и прежде, в выходные дни никому до больных дела не было. Войдя в терапию, я услышал знакомый прокуренный голос, по-прежнему не дававший спуску отставникам. Иришка! Увидев меня, она неслась, распростерев руки для объятий с другого конца коридора. Мы поцеловались, чем страшно смутили Славика. "Это что, твой сослуживец или..." - Ирка кивнула на Славку. "Первое. И не заставляй парня гадать, что второе!" - резко, совсем по-мужски прервал я ее. Сидели втроем мы недолго. Мне было пора возвращаться, и пригрозив Иришке пальцем, я попрощался до завтра.

     Мы пили "за встречу" в сестринской, посреди бела дня. "А вдруг Буденный..." - попробовал усомниться в правильности нашей затеи я. "Да пошел он!" - отмахнулась Ирка и тут же увидела в окне Буденного. "И вправду пошел", - верещал я, выбегая с пузырем спирта в руках в поисках приюта в туалете. Как и раньше, я заперся в кабинке, ища спасения от свирепого начальника. Но если тогда я спасал свою шкуру от того, что ее могли снять за курение, то сейчас я хотел спрятать в бачке бутылку. Тот просто так не открывался, а приложить некоторые усилия означало устроить наводнение. Ибо бачки ставились, скорее всего, именно в том году, когда поставили дом. Найди бутылку Буденный, и Ирка вылетела бы с работы в тот же день, несмотря на второе мая. Шеф открыл дверь, втянул носом туалетный воздух и, ничего, кроме вони, не унюхав, отправили восвояси. Я просидел часа полтора. За это время старые пердуны, которым одной кабинки не хватало, несчетное количество раз тревожили меня. На мое "за-а-анято" с запором в голосе отвечали бормотанием. А потом и похожими запорными голосами из кабинки по соседству.

     Славик вытащил меня из добровольного заточения, и я успел посмотреть на спину удалявшегося усатого начальника. Ну вот, а ты говорила, пошел. Теперь точно пошел. Протерев стаканы, я разлил напиток нашей с Иркой страсти. Славик наотрез отказался пить, сославшись на то, что перебрал вчера. Да ты что, мы ж с тобой выпили один пузырек... А потом меня осенило: он добавил здесь! Ага, Иришка, то-то я смотрю, круги у тебя под глазами. Ну и как вам еблось? Забыла, как... Тут я запнулся, ибо вспоминать вслух было бы верхом неприличия. Настроение испортилось, и, не допив до конца, я попрощался, сославшись на альбом срочной важности. А на Славика взглянул с порога так, что его передернуло. Впрочем, это у него могло быть и после второго стакана...

     До самого Дня Победы меня сопровождала депрессия. Ну и что, собственно, произошло? Вполне возможно, что и ничего. А если бы и да? Кого я ревную? Точно не Ирку. Да и Славика... вряд ли. Обетов верности мы друг дружке не давали, да и у него было гораздо больше возможностей ревновать. А она вообще свободна в своих поступках. Даже чересчур свободна. Я стоял в торжественном строю около городского вечного огня, на который, в ущерб даже местным жителям, не жалели газа. Ветераны возлагали цветы, раскладывали около огня венки, когда до меня дошла причина моей депрессии. Я бы сказал, просто злости. Мне просто хотелось быть на Славкином месте в ту ночь. Сам себя не понимая, я часто думал об Иришке весь этот год. Я отгонял назойливые мысли и возвращался к ним вновь. Из нас бы могла получиться хорошая пара. Все бы сказали, идеальная. Мешало только одно. Нет, вовсе не армия - она рано или поздно кончится. Мешало то, что оба мы, обе мы были слишком свободны. И мы бы не смогли смириться со свободой другого. Именно поэтому я почти год назад уяснил для себя, что союз этот просто нереален. И осознание его нереальности давило на меня, терзало все это время. Она была классной девчонкой в постели, нет, не в постели - в сестринской. И мне хотелось этого. И я завидовал Славику...

     Докопавшись до истины, я успокоился. И остаток дня беззаботно проиграл в футбол. Макс, это тот, который у местных самый красивый, больно ударил по ноге, и я, прихрамывая, присоединился к немногочисленным зрителям из числа вояк из соседней части. Им мы давно, еще когда Славик был, показали, как надо играть в футбол, и теперь они пришли, чтобы порадоваться нашему позору. Заменивший меня Ростик, как уже было замечено, футбольными задатками отягощен не был. Честь части была в очередной раз задета. Оправдывало только отсутствие Славика и Максова грубость. Быть может, оправдав свое нежелание топать в госпиталь ушибленной ногой, я без зазрения совести завалился до вечера в постель.

     Вечером, пронюхав, что Денис притаранил самогон, я напросился к нему в гости. Только вчера я подписал для него открытку, и можно было не сомневаться, что пара капель самогона мне перепадет. Его каптерка находилась в казарме соседней части. Вызвав их дежурного к воротам, мы незаметно прокрались и заперли дверь. Местные вояки, учуяв желаемый запах, кружили вокруг двери, и я предложил Денису пойти в клуб. Заодно и сала поедим...

     В клубе были Ромка с Виктором. В бильярд играли. Мы пробрались в мою каптерку. Зажгли свечу, дабы не обнаруживать себя перед нежелательными собутыльниками. Звон бильярдных столов заглушал журчание самогона.

     "Романтика.., - констатировал я после первой, - Смотри, а дружка твоего дерут, как кота помойного," - я указал на Ромкину полочку с шарами, на которой красовались семь штук против одного Витькиного.

     - А кстати, с чего это ты не позвал корефана?

     - Да ну его...

     - Поругались, что ли?

     - Да не то, чтобы... Просто достал своей простотой...

     - Слушай, а идея с открыткой была твоя или его?

     - Вспомнил, господи. Ну моя...

     - А с чего это вдруг?

     - Приколоться захотелось.

     - А истосковавшееся мужское тело... тоже твое?

     - Да иди ты... Пошутить нельзя? Ты с Ростиком и не такое вытворял...

     - Бляха-муха, не поверишь, я все это уже слышал. От корефана твоего сердешного. В бункере, когда я на их намордники бирки писал. Витька говорил так же. Боже, вы так похожи...

     - Ну и что он тебе еще сказал?

     - А, ничего, мы особо на эту тему не дискутировали. Некогда было. А мне еще и неудобно. С хреном-то во рту...

     - Так ты и там успел?

     - Ну а ты как думал? Одно исстрадавшееся тело удовлетворил, теперь вот за другое хочу взяться...

     - Ничего не получится!

     - Страдать ведь будет...

     - И хер с ним!

     - Это точно... Ладно, замяли.

     Тоже мне, целка-недавашка. Думает, ща в ноги упаду, отсосать буду просить, в слезах вся... Подумаешь! Просто пьем, говорим о целесообразности проведения радио в нашу спальню и подключения к нему магнитофона. С "Моден Токингом". Ему они не нравятся - слишком слащавые. Тьфу ты! Ты на себя посмотри! Сам же - девка девкой. Двухметровая одна такая большая девка! Ладно, чего это я зарвался? Смотрим, как Виктор сливает Ромке очередную партию. Я радуюсь - Ромка мне нравится больше. С Витькой не буду больше никогда. Он плохой. Вот и Денис тоже говорит, что плохой. Долго говорим о Ростике. Когда все темы для разговора кончаются, разговор всегда переходит на его скромную персону - это я еще со Славиком заметил. Бутылка последними каплями входит в нас, пора бы и по койкам. Бильярдисты ушли. Предлагаю по последней сигарете. Денис дает прикурить. Я в ответ чиркаю своей зажигалкой. "Спасибо, Вы очень любезны", - произносит он уже в темноте. "На здоровье, Вы туда же", - отвечаю я, задувая свечку. Денис гладит мои волосы. Я затягиваюсь, задерживаю дым в себе, ища губами его лицо. Попадаю в губы. Денис и не думает отворачиваться. Его губы кольцом обволакивают мои. Я выпускаю дым, он фыркает. И возвращается на исходную позицию. Он классно целуется. Запах сала нисколько меня не смущает - меня уже приучили к нему его предшественники. Я обнимаю его хрупкие плечи, мну их, впиваясь пальцами. Денис переходит на шею, мне настолько классно, что я начинаю взаправду стонать. Стоны возбуждают его. Руки теребят мою задницу. Прости, Денис, но я не смогу. Ты... там... слишком большой для меня. Я опускаюсь по его телу ниже. Непривычно то, что оно нескончаемо. За это время я бы был у Славика уже в коленках, а здесь язык только добрался до пупка. Денису щекотно, и он отстраняет меня. Ниже. Непомерных, невиданных (ну чё я вру-то!) размеров антенна молодого связиста стоит почти вертикально, упираясь мне в щеку. Головка огромна. Она целиком погружается в рот только после того, как он расширяется до боли. Так ведь и Гуинпленом остаться недолго! Мысли о Гюго и его героях пролетают все яснее, когда антенна начинает погружаться глубже. Этот милый компрачикос делает, кажется, все для того, чтобы я навсегда остался Человеком, Который Смеется. Я даже языком не могу пошевелить, чтобы еще больше раздраконить неистового. Язык прилип к нёбу, вытесненный огромным куском мяса. Пытаясь отвлечь себя от боли в уголках рта поиском ассоциаций, я неизменно натыкаюсь на пустоту в своих реестрах. Какой там Антон! Инфузория-туфелька по сравнению с этим ископаемым! Фу, я больше не могу! Изыди из меня, противный! Целую. Денис дышит часто. Чаще, чем нужно. Смелая мысль посещает мою безумную голову. А что, если?.. Вазелин, который я давно хотел выбросить за ненадобностью, чтобы не компрометировал, если что, размазывается по обеим сторонам баррикад. Сейчас начнется бой... Головка входит быстро, не причиняя боли. Дальше - сложнее. Кажется, я слышу скрип... Нет, хочется верить, что это мыши. Мои пальцы контролируют глубину бурения. Половина! Аж дух захватило. Ты только не дергайся, сначала всё запихнем, а потом будет видно. Всё не входит, оказывается, и здесь есть предел (вот бы никогда не поверил!). Первый толчок. Второй. Странно, но мне совсем не больно. У траха глаза велики - еще раз убеждаюсь в справедливости народной мудрости. Денис уже вовсю ездит во мне. С каждым движением вперед стенки отнюдь не бездонной, как казалось раньше, пропасти упираются в простату, создавая неведанный доселе кайф. Денис убыстряет скольжение, и, о чудо!, я кончаю! Руки, упиравшиеся в стену, тут не при чем. Сжавшиеся дверцы доводят до конца и этого изверга. Он стреляет, загнав почти полностью. Я утопаю в сперме. Натянув штаны, чувствую, как она выливается обратно. Дверцы остаются незакрытыми. Кто-то свернул рукоятку экстренного открывания дверей. Присев на корточки, я облизываю безразмерный конец. Он пахнет мной. Он пахнет моими лёгкими...



Фотографии из Фото-Галереи Чата


МУХАВКЕДАХ



ГолыйПоПоясЕНОТ



попугайкеша


На правах RECламы: Здесь могла бы быть Ваша реклама

langiron.ru/all Русские чаты. Гей-чат. Россия. Gay-chat. Чат для геев. Санкт-Петрбург, Питер, Москва bigmir)net TOP 100. Гей-чат. Россия. Gay-chat. Чат для геев. Санкт-Петрбург, Питер, Москва Рейтинг@Mail.ru. Гей-чат. Россия. Gay-chat. Чат для геев. Санкт-Петрбург, Питер, Москва

Copyright© 1997-2016 Sergik© (SPb). All rights reserved.