Новости :: Объявления :: Форум :: Открытки :: Чтиво :: ГЕЙ-ЧАТ :: Лесби-ЧАТ :: Примадонна
  
Новости Объявления Форум Чтиво Открытки Примадонна
Трамвай "желание"...


     Он боится СПИДа. Я, дурак, на свою голову сам ему поведал о страшной и неизлечимой болезни, о которой Славик и слыхом не слыхивал. И не мудрено, я сам читал об этом всего пару статей, да и то те, которые мне прислали заботливые московские пидовки. Сами они в это не верили, но стращали, не зная, как отвадить меня от солдатиков. Завидовали... Славик долго не соглашался. Вспомнил, что еще и сифилис существует. Требовал презерватив. Что поделаешь, если не существует презерватива, который бы я напялил на всего себя. Наверно, именно этой фразой я его и уломал. Пассажир так и остался безбилетным.

     Наверно, это был самый огненный трах. На дворе мела метель, а наши горячие тела, соединенные воедино посредством не самого маленького штыря, продолжали скользить по полировке начштабовского стола. Из-за разницы в росте неудобно было делать это стоя, и Славик сам повалился на меня. Он уже осеменил мою утробу, но продолжал, как ни в чем не бывало. Вылез из меня только после того, как разрядился по третьей. Развалился на столе и принял на грудь моих живчиков. Я их размазал сам. Потом, правда, слизал.

     Я облизал его полностью, вдыхая аромат сильного тела. Уткнувшись в подмышку, я мечтал о том, как сладко нам будет оставшиеся десять месяцев. Спросил глупость. Понравилось ли? Он промолчал. Я не стал обременять его расспросами. Конечно, он и сам еще не знает. Гладит меня по волосам, чувствуя себя пидарасом. Я целую его руки перед уходом. Рано утром надо прийти прибраться. Я проснусь раньше всех и, неслышно пройдя мимо ужратого Голошумова, цыкнув по дороге на скрипящие половые доски, отворю дверь кабинета, где еще будет стоять запах траха. Запах солдатской любви...

     Перед тем, как снова лечь в постель, я посмотрю на сладко спящего Славика и, уткнувшись в подушку, уйду в сон, который снова вернет меня в кабинет любви. Но на этот раз на столе вместо Славика будут батальонные списки. И почему-то бубновый валет...

     Утра не было. Для всех, кроме меня. Понятно, по какой причине. Бубновые валеты, мельтешившие в мозгах, не давали толком забыться. Сопение Андрюшки смешивалось с храпом Ромки и свиным повизгиванием Ростика. Несмотря на солидное расстояние до Славиковой койки, я слышал, нет, скорее, чувствовал его ровное глубокое дыхание. Не знаю, что снилось ему. Уж точно не я - в этом случае он бы наверняка стонал и вытирал со лба холодный пот. Сонное царство продлилось ровно до обеда. Голошумов так и не удосужился проснуться, и мы чуть не опоздали на праздничную трапезу в химическом королевстве. Она была праздничной только по названию, ибо дополнительные к обеду булочки оказались невкусными и уж точно не праздничными. Их я с радостью отдал Ростику. Славик сидел напротив меня, и, как и было обещано вчера, боялся поднять взгляд. Мне становилось любопытно и смешно. Уже на выходе из столовой мы-таки встретились взглядами. Батюшки, он действительно смущается! Ему действительно стыдно! Отведя его от толпы, я спросил, неужели мучительно больно. Да, говорит. А ты считай все это сном, забавным эротическим приключением во сне, от которого обычно случаются поллюции. В данном случае их не было лишь только потому, что я все вылизал. Но я больше не буду. Честное комсомольское. Вот увидишь! Он молчит. Я понимаю, что ему на самом деле нечего сказать. И я бы на его месте молчал. Слушай, Славик, мы с тобой взрослые люди, солдаты даже, давай оставим все это. Пустим по воле волн, пусть будет то, что будет. Ты на данный момент мой лучший друг, я привык к тебе, и твоя показная холодность будет мне неприятна. Да и тебе тоже... Он резко перебивает меня предположением, что и он теперь педик. На тебе! Так я и знал, что все этим кончится! Слушай, а ты можешь как-то обойтись без классификаций? Это на уроках зоологии тебя учили: тип, класс, отряд, семейство, род, вид. А мы с тобой не в школе. Мы - в замкнутом пространстве, именуемом, кстати, Советской армией. Злом, к слову сказать, пространстве. Жестоком. Холодном, еще холоднее, чем сегодняшний день и эта метель, под которой мы стоим и говорим друг другу слова, от которых мурашки по коже носятся. И в этом самом пространстве, поверь мне, опытной солдатке, очень важно наличие, нет, присутствие друга. Настоящего друга, найти которого здесь - ноль целых, хрен десятых процента шансов. Хочешь, проверяй, но для себя это я сто раз уже доказал. И в последнюю очередь мне интересна сексуальная ориентация моего друга. (Здесь я осекся, поняв, что меня заносит не то метелью, не то просто далеко). Славик по-прежнему молчал, разве что ухмыльнулся последним моим словам. Осознав глупость своего положения, я оставил тему и заодно Славика. Настроение упало. Состояние после почти бессонной ночи и тяжелого разговора приближалось к состоянию Юрика со Стасом. Состоянию похмелья. Любовного. Вернее, сексуального. Славик бы сказал, гомосексуального. Лучше бы я нализался, как Голошумов. Он, кстати, невероятными усилиями воли и остатков мышц принял-таки вертикальное положение. Но только затем, чтобы проверить количество нас. Его подготовка к сдаче наряда заключалась в опустошении остатков мутной жидкости, которые исчезли со дна бутылки в его бездонной глотке.

     Минидепрессия, затеянная по собственной воле и по воле Славика, продолжалась ровнехонько до воскресенья. Я попросил командира взвода об увольнении. К удивлению своему он отметил, что я еще ни разу не пользовался этим, с позволения сказать, видом поощрения. Новеньким данный вид роскоши еще не был позволен. Сержанты были заняты своими делами, и мне пришлось тащиться в город одному. Вовчик посоветовал наведаться в видеосалон, а потом рассказать ему, какую фильму там кажут. "Приду, расскажу, обдрочишься", - во всеуслышание пообещал я ему, и громкий хохот парней из соседней части сопровождал нас аж до калитки.

     Сначала была разведка буфета на вокзале. Ассортимент примерно соответствовал моим представлениям о подобных заведениях (не первый год все-таки в армии!). Без сладкого я не умру, пусть оно и не первой свежести. Жуя пирожок с повидлом за пять копеек, я забрел в кафе "Дорожное" на привокзальной площади. Вот сюда-то мне и надо ходить обедать. Это не мой любимый "Пекин", но и не химический рай вкусной и здоровой пищи. Улица, по которой нас возил в баню автобус, оказалась главной в городе. Естественно, названа именем вождя мирового пролетариата. Я и не старался найти другую большую улицу, поняв, что это бесполезно. Прокатился одну остановку на автобусе. Улица Ленина совершенно неожиданно вывела меня на площадь Ленина. Кто бы мог подумать!? Ни за что бы не догадался, что площадь, на которой стоят райком, универмаг и Главная Гостиница Города, носит имя бабы Лены! Я было подумал, что и гостиница тоже, но здесь ошибся, "Березкой" называлась. С рестораном даже. Пошел вправо от нее и очутился на городском рынке. Учитывая близость польских границ, мне не показалось странным то, что продавцами разноцветных шмоток были поляки. Сначала они продавали то, что привезли из своей спекулянтской Польши, а потом на вырученные рубли закупали утюги, чайники и прочие электротовары, в которых братский польский народ нуждался так же, как я в пирожках с повидлом за пять копеек. Их я доел как раз на рынке, наконец-то почувствовав себя сытым и удовлетворенным. Еще бы: одна пачка "Опала" стоила столько же, сколько целых десять пирожков! Дав себе слово курить поменьше, я отправился в кинотеатр на засаленную французскую комедию. В холле кинотеатра случилась неприятность. Привязались две местных красавицы. Крепко привязались, даже "пепси" напоили. Сели со мной. Я оказался меж ними. Как только наступила искусственная темнота, слегка с подсветкой от французской комедии, я понял, что меня хотят изнасиловать. Или просто трахнуть. Девки с обеих сторон запустили руки сначала под шинель, а потом и под предусмотрительно расстегнутые ими брюки. Не скажу, что эрекция была сильной, но достаточной для того, чтобы они ничего не заподозрили. Я еле уговорил их, что здесь не место, и пообещал после сеанса пойти к одной из них в гости. Вот уж комедия! Французы до такого бы не додумались. Воспользовавшись давкой при выходе, я растолкал сентиментальных мещанок, обсуждавших перипетии увиденного, вылетел из кинотеатра и понесся по улице, на которую еще ступала моя нога. Улица вывела меня к чебуречной. Я растратил столько килокалорий, что чебуреки были просто необходимы. Я их сожрал на целый рубль, после чего, вспомнив, что в этом городке особо не скроешься, взял курс на спасительную родную часть.

     Я вовсе их не испугался. Да и себя тоже. Время позволило бы не только пойти в гости, но и сотворить то, зачем меня в эти гости звали. Мне просто это было не нужно. Наверно, как и Славик, наутро я не смог бы смотреть в глаза, в этом случае - в свои. Так что себя я все-таки испугался, именно этим я и объяснил свое позорное бегство. А Вовчику рассказал не только о разыгравшейся комедии, но и о походе в не существовавшие гости. Он твердо решил пойти в кино в следующее воскресенье. Я лишь усмехнулся. А он воспринял это чуть ли не за оскорбление его как мужчины. Вскипел, зарделся, потребовал объяснений. Тьфу ты, как гусары прямо! Ебалом ты просто не вышел! Под смех Юрика я развернулся и спокойно отправился в спальню, а пытавшегося рвануть за мной Вовчика быстро осадил Славик.

     Я никогда не хотел ввязываться в скандалы сам по себе. Лежа в кровати, корил себя за глупый поступок. Зачем, спрашивается, я пытался сорвать зло на себя на бедном Вовчике. Лишь к утру я понял, что ни девки, ни французская комедия были здесь не при чем. Я не смог простить ему Минск. Но утром все равно извинился. А Славика поблагодарил глазами.

     Понедельник, как впрочем, почти все армейские понедельники, да и наверно, все понедельники вообще, был днем тяжелым. На утреннем разводе перед нами предстал долгожданный новый начальник штаба. Всезнающие Юрик со Стасом в один голос утверждали, что новый НШ вскоре должен заменить Мойдодыра. И никто этим слухам не радовался. Даже я. Мне пришлось столкнуться с подполковником Базаровым в его кабинете, из которого в слишком спешном порядке я выносил свои канцелярские принадлежности и секретные списки. Это был очень противный подполковник. У него были колючие злые глаза. И мне страшно не хотелось, чтобы он заменял Мойдодыра. Я верил в стойкость нашего командира. Дай, Бог, ему доброго здоровья хотя бы до моего дембеля! Именно тогда я в первый раз признался себе, что мне не хочется больше предпринимать попыток уйти из армии раньше. Только для вида, чтобы не забывали, я иногда хватался за сердце. Впрочем, командиры разных рангов, все как один, вовсе и не думали нагружать меня тяжким трудом. Как и обещал, я раздал комбатам списки в один день. Все они были страшно довольны, но вида не показывали. Лишь Голошумов засиял, как после стакана первака. Даже руку пожал. Совсем как мужчине.

     На несколько дней меня просто забыли. Мойдодыра, в связи с тем, что он возился с Базаровым, комбаты моими, пусть и красивыми, но все же списками, не беспокоили, Стень подевался куда-то, а я отдавался сам себе. После развода уходил в киношную каптерку, где и проводил дни в написании писем. Ёжик писал часто. Глупости всякие, но все равно было приятно, что не забывает. Его наконец-то тоже вернули в родную часть. Я даже втихую посмеивался про себя: вот, думал, нагулялся ты по сестрам своим двоюродным, сволочь. Теперь Родине послужи, пиздолиз. Двойственное чувство было, когда я, подперев руками подбородок, начинал думать о Сашке. Сначала накатывала злоба. Я ненавидел его в эти минуты! Так забавляться мной! Никому бы другому я этого не позволил. Почему? Да все просто, потому что люблю. Безответно? Наверно. Бесперспективно? (Фу ты, поганое слово)? Быть может. И тут из злобы и ненависти вновь рождалось чувство, от которого приятное тепло разливалось в груди, постепенно опускаясь по телу вниз... До тех пор, пока не являлись пошлые мысли. Да и они не казались настолько пошлыми. Разве пошло отдаваться любимому? Конечно, нет. Пошло и мерзко трахать из жалости. Сука! Пошляк и мерзавец! Опять ненавижу...

     Вернулся Боб. Свежий. Румяный. Дабы особо не перетруждать парня после болезни, мудрый Мойдодыр отправил его ремонтировать мебель в клуб. Работы у него было много и в то же время не было совсем. Мебель, которая исправно служила немецким захватчикам обеих мировых, починить было невозможно. Боб, как мог, делал вид, что успешно борется с веками и древогрызущими насекомыми. Это меня забавляло настолько, что, высунув нос из кинодырки, я острил и постоянно смеялся. Боб заходил ко мне не только во время перекура. За анекдотами, которыми я сыпал, казалось, до бесконечности. До тех пор, пока нормальные не кончились и не остались только те, которые про пидарасов. Но и они к вечеру иссякли, не оставив, похоже, у Боба ничего путного в голове.

     На следующий день он принес мне открытку. Подписать для мамочки. Ко дню рождения. Я постарался на славу, сделав из обычной четырехкопеечной открытки произведение искусства. Боб сказал, что теперь он мой должник. Я лишь ухмыльнулся про себя, а вслух сказал, что все это пустяки. "К вечеру приходи, у меня намечается самогонная вечеря. Только не говори никому, а то еще желающие появятся". День был субботой, а в наряд заступал Голошумов. Это было гарантией того, что он ничего не унюхает - в любом случае будет пьянее нас. Славика я не позвал, хотя он видел, как я после обеда прыгал через забор с литровой банкой подмышкой.

     Мне необходимо было напиться. С утра насмотрелся на наших парней в бане, и к вечеру организм так и требовал алкоголя, раз ничего другого не перепадало. Я даже не помнил, помылся ли я сам. Все мои усилия были направлены на то, чтобы оставить незамеченными свои голодные взоры на прелести сослуживцев. Впечатлили Ромка, Денис и Боб. То, что хлопцы из Полтавской области славились своими инструментами, я помнил еще с детства, когда обсасывал парочку деревенских переростков во время отдыха у бабушки. Сегодня я снова убедился в этом. Пока Ромка намыливал свой непомерный агрегат, я, будто бы увлеченный намыливанием самого себя, пожирал очами розовую головку, которая, будто роза на снегу, ослепляла своим великолепием. Она слегка увеличилась в размерах, и мне уже заранее стало жалко свой охочий до таких забавных вещиц рот. Как я ни старался, Ромка-таки поймал мой взгляд. Но не сказал ничего. Возможно, ничего даже и не понял. Посмотрел в ответ на меня ниже пупка. Безо всякого интереса. Просто в ответ. Я сглотнул слюну и переключился на Дениса. Он уже ополаскивался, и для того, чтобы оставить ноги в чистоте, забрался на подставку для шаек. Его полувставшая игрушка была прямо напротив моего фейса всего где-то в метре. Перед моими глазами вновь пронеслись воспоминания о печанском "газике" с Антоном внутри. Нет, эта штука, пожалуй, будет подлиннее. Денис тщательно вытирал ее, и я уже размечтался, что делает он это для меня. Мне пришлось оторваться от развлечения, ибо собственная эякуляция застучала во мне, вернее, начала колотить в двери, отдаваясь глухими ударами где-то высоко в мозгах. Об эрекции и не говорю: я срочно прикрылся полотенцем и пошел вытираться в предбанник. А там был Боб. Мне показалось, что он мастурбировал при помощи полотенца. Увидев, что я уставился на его стояк, Боб стыдливо отвернулся. Я лишь сказал, что он похож сейчас на девочку, смущенно прячущую свои прелести от мужского взгляда. Недовольное ворчание в ответ я слышал уже в туалете. Стоило мне лишь прикоснуться рукой к стволу раскаленного члена, как он пустил чуть ли не под потолок спешно выработанный глазами продукт. Испугавшись следов, я вытер сперму жалким подобием туалетной бумаги. Вышел из бани все равно первым, почти ничего не соображая.

     Мне было страшно за себя. Глупец, так просто, оказывается, ты можешь потерять голову! Нет, эти почти четырнадцать месяцев тебя решительно ничему не научили! Так подставиться из-за хуйни какой-то! Причем, в прямом смысле хуйни. Я медленно брел по направлению к почте, еще не зная, кому я собираюсь звонить. Просто по инерции. Я всегда ходил после бани звонить. По большей части домой, иногда - московским пидовкам. И не потому, что скучал по ним, а только для того, чтобы прервать их утренний алкогольный сон. Как правило, они ругались, снимая трубку, потом начинали щебетать о новостях, последняя монета, скрываясь в необозримом чреве телефонного автомата, освобождала клеммы, и щебетание сменялось на короткие гудки. И я почему-то был рад этому.

     Я никогда не доводил разговоры с московскими пидовками до конца.

     Холод постепенно пробирал меня, принося тем самым отрезвление. Так же быстро, как и возбуждение, в голову вошла свежесть. Краем глаза я увидел отделившегося от нашей толпы Ромку. Он спешил на почту. За мной. Вот интересно, куда он звонить собирается? Телке, наверно - дома в деревне телефона быть не должно. Впрочем, мне все равно, телке или не телке... И тут меня осеняет! Я убыстряю шаг и чуть ли не влетаю в кабину. Быстро набираю номер Констанции, подруги и сплетницы намбер ван Москвы и Московской области, а возможно, и Центрального района России.

     - Кому не спится в ночь глухую? - Констанция зевает прямо в трубку, потом, судя по паузе и слегка изменившемуся голосу, срыгивает перегаром.

     - Дрыхнешь, пизда?

     - Чё ты опять в такую рань?

     - Не спится, голубь, по тебе тоскую.

     - А-а, не пизди, из бани штоль опять?

     - Я-я, натюрлихь. Чё нового?

     - А-а, ничё. Нажралася вчера, как свинья поганая.

     - Это я чувствую, перегаром аж сюда прет.

     ("Пятнашка" падает, заходит Ромка, видит мою спину, отвлечь боится. В зале ни души, но он становится в соседнюю кабину. Мне на радость).

     - Чё, правда штоль, ничё нового? - допытываюсь я.

     - Не-а.

     - Хвалю за проницательность, Костик, ты угадал, я действительно из бани. Первый раз новобранцев созерцал. Слушай, если бы ты знал, какие там хуищи развешены, ты бы мигом проснулся.

     (Констанция висит на паузе, видимо, соображая, с чего это вдруг я обращаюсь к нему в мужском роде. "Пятнашка" падает, я продолжаю).

     - Представляешь, один парнишка из Полтавской области. Попочка - просто облизать и все...

     - Мне здесь и своих хватает. Только вчера одного выпроводила, тоже хохла. Никак не могла нанизать себя на его агрегат.

     (Мне надоедает ее слушать с первого слова. Врет ведь, мерзавка! Завидует и врет. Денег больше не бросаю, только поддакиваю. В соседней кабине уже не набирают номер. Тишина)...

     - Не знала, что и делать, просто обнять и плакать...

     На этом брехня Констанции обрывается, я говорю: "Ладно, деньги кончились, пока" уже коротким гудкам. Сердце стучит в темпе гудков. Страшно. Домой звонить не хочется. Выхожу в зал, якобы разменять рубль, и делаю как можно правдивее круглые глаза при виде Ромки. Он молчит, оглядывая меня с шапки до сапог. Я знаю, что он никому не расскажет, но убедиться в этом страсть как хочется. Ромка смущенно отступает в глубь кабинки, когда я закрываю собой вход в нее. Прикладываю палец к губам и напоминаю, что через семь минут автобус. Он кивает мне, открыв рот, но не произнеся ни слова.

     В автобусе сидит напротив меня. Славик, гарант безопасности, "если что", сидит рядом. Мы перекидываемся короткими репликами ни о чем. Часто смотрю Ромке прямо в его черные глазищи. Дурашка, он краснеет и отводит взгляд. Класс, будто бы это я его застукал на почте с такими речами! "Ну как, дозвонился?" - вопрошаю с ехидцей в голосе.

     - Нет, не дозвонился.

     - А у меня на полуслове все прервалось...

     - Да, я слышал.

     - Ах да, конечно, я забыл...

     От такой наглости Ромка окончательно теряется и принимается разглядывать темные очертания домов. Ну вот и славно (это я уже мысленно подвожу итоги сегодняшнего утра), теперь ты все знаешь. И про меня, и то, что я думаю о тебе. Дай только повод, и я буду у твоих ног. Вернее, между ними.

     Закуской служили пирожки. За шесть копеек, потому что эти были с рисом и яйцом.

     - Слушай, Боб, и как можно всю жизнь пить эту гадость?

     - Да просто, берешь стакан и опрокидываешь в себя...

     (Чёрт, он меня еще учит! Но молчу, слушаю внимательно).

     - ...Вот и все, и закусываешь...

     - Нет, закусывать не интересно. Меня учили, что перед закуской, чтобы потом обратно не вышло, надо еще и волосами занюхать.

     - Ну да, можно.

     Я хватаю его за шею, морщась от ощущения огня в груди и смрада во рту, и припадаю носом, а заодно и губами к его волосам. Этого вполне хватает, чтобы вернулись утренние впечатления вкупе с вновь рвущимся наружу эякулятом. Но я откидываю голову назад, отодвигаюсь, переводя совсем не радостный разговор о самогоне на более интересную тему. Боб при помощи моих наводящих вопросов рассказывает о своей "гражданке". Чуть не залетел с одной девочкой, главной деревенской красавицей. Вернее, залететь-то залетел, но удалось уговорить пойти на абортаж. Сейчас немного жалеет. Пусть бы ребенок был, пришел бы после армии, женился.

     - Ага, так она, красавица главная, сидела бы и ждала тебя. На то она и красавица, чтобы не ждала. Ты что, только сегодня родился? Ты хоть ее, как это по-русски.., любишь?

     - Не знаю, наверно.

     - Вот если "наверно", тогда правильно сделал, что уговорил. Да и вообще от этих баб одни неприятности. Вот один мой московский дружок, тот хорошо устроился. Представляешь, ему надоело постоянно залетать, и он начал жить... с парнем. И ничего, никаких тебе проблем, трахает его в сраку, а тот и не думает надуваться...

     - Нет, я так не могу. Да и как это - с парнем? Они же гомики...

     - Правильно, гомики, зато не залетают. А дырки, скажу я тебе, очень даже похожи...

     - А ты что, пробовал?

     - Приходилось один раз. Все равно, что бабе всаживаешь.

     - Но там же гов...

     - Слушай, не за столом, пожалуйста. Если подмыться, то ничего такого не будет, после бани, например... Ладно, давай по пятой. Будем здоровы!

     Не понятно, что переваривает Боб: пятый стакан или свежую информацию о целесообразности половых сношений через задний проход как гаранта целостности девственной плевы и абсолютной невозможности зачатия ввиду наличия остатков пищи в оном.

     - Боб, а как тебе госпиталь? Этот пидар с длинными усами еще не уволился?

     - Какой?

     - Шеф терапии.

     - Не знаю, я в инфекции лежал.

     - Ах да, совсем из головы вылетело. А что в инфекции, кормили-то хорошо?

     - Да получше, чем у химиков.

     - Это не удивительно, наверняка в Бухенвальде тоже кормили лучше, чем нас здесь. Ладно, будем перебиваться пирожками. Давай, выпьем за твое счастливое излечение!

     - Слушай, а я ведь даже не сказал тебе "спасибо".

     - Ну скажи.

     - Нет, я вправду очень благодарен тебе. Если бы не ты...

     - Если бы не я, был бы другой. Ты мне нравишься...

     Боб наливал. По полной. Рискну предположить, что нервничал, поняв, куда дело клонится. Поднял стакан, глядя мимо меня, куда-то "за". Немного затуманенный алкоголем взгляд скользил по мне, так на мне и не останавливаясь. Мне же хотелось поймать его именно сейчас. Бесполезно. Горячая жидкость вновь обожгла пищевод, я уже привычным движением привлек к себе голову с небольшими залысинами, но на этот раз и не думал ее отпускать. Губы, скользнув по бровям и носу, сползли прямо на его рот. "Дим, прошу тебя, не надо..." Слова утонули во мне, эхом пустившись гулять по пищеварительному тракту вслед за самогоном. Я сидел на нем, впившись в губы и крепко обняв за шею. Вскоре и Боб начал двигать языком. Совершенно одинаковые самогонные запахи, смешиваясь, кочевали изо рта в рот, привлекая за собой обильную слюну. Я разминал ему грудь, постепенно расстегивая ворот ПШ. Вот и соски, быстро затвердевшие и увеличившиеся. Боб слегка постанывает, одна его рука перебирается на мою задницу и теребит ее игриво через штаны. Припадаю к груди, облизывая ее, то уходя от сосков, то возвращаясь к ним. Постепенно двигаюсь ниже. Боб догадывается освободить себя от штанов. "Блядская дорожка", густо растущая от пупка, медленно ведет меня к цели. Боб стонет все сильней, а когда мои губы нежно обволакивают его плоть, вскрикивает и пытается отстранить меня. Не получается. Он уже полностью во мне. Горячий от алкоголя язык резвится на его головке, то заползая под крайнюю плоть, то перебираясь на самую макушку, из которой вовсю сочатся солоноватые соки. Я чувствую, как его руки все крепче впиваются мне в плечи. Вот он начинает покачиваться, привстает и почти с криком спускает в меня, предварительно загнав по самые помидоры. Спермы много, если не сказать, очень много. Исправно сглатываю все. До последней капли. Еще пару минут не выпускаю Боба из себя. Он вертится, пытаясь вырваться. Я откровенно издеваюсь, щекоча языком головку. Ему настолько щекотно, что он становится грубым и совсем не женственным, вновь пытаясь освободиться от меня. Удается только потому, что это позволяю я.

     Пьем по последней, больше нет. На сей раз я просто закусываю. Без помощи волос. И пирожки кончились.

     - Вот, все и кончилось, - ни с того ни с сего произносит он.

     - Зато другое началось, - морщась от последней вонючей дозы, отвечаю я.

     Пауза. Длинная. Я перебираю в руках его пальцы, никогда доселе не знавшие мужской ласки. Он не хочет, чтобы я целовал его руки. Хуй сосать - пожалуйста, а целовать руки - нет. Странные все они, право. Неужели так сложно делать то, что тебе нравится?! Нет, что-то тормозит, причем в самых непредсказуемых местах. Ладно, черт с тобой, целую опять грудь. Боб пьян. Я тоже. Но стоит хорошо у обоих. Снова сосу, стоя перед ним на коленях. Страстно, полностью заглатывая. Коленки от бетонного пола быстро немеют. "А давай, я тебя... в попу", - слышу я ласковый и несмелый шепот. Коленки подсказывают, что это будет наилучшим решением. Он внедряется в меня слишком резко. Полегче! Это тебе не дырка твоей красавицы! Извиняется. Но все равно слишком торопится. Рукой направляю не очень длинный, но толстый болт в нужном направлении. Будто при помощи волшебной отвертки он мигом оказывается весь во мне. Горячий, страстный. Резко входит и так же резко выбирается обратно. Резьба сначала не позволяет сделать амплитуду максимальной, но постепенно уступает под бешеным натиском распаленного болта. Теперь он полностью выбирается наружу, а потом опять погружается в сорванную, увы, не им... (первый раз позволю себе избежать тавтологии). Мне кажется, что Боб уже не раз проверял правильность моих слов относительно отсутствия посторонних элементов после бани.

     Любознательный...

     Боб прочно обхватил меня за бедра, лишив тем самым любой возможности ему подмахивать. Он сам раскачивает меня, то насаживая на себя, то давая нам обоим передышку. Равномерные, но от этого отнюдь не нежные движения его рук продолжаются довольно долго. Мне уже кажется, что на его хую я въезжаю в бесконечность, но в этот момент он хватает, как последний котяра, зубами за холку и сливает внутрь. Но отпускать не думает. Одной рукой я пытаюсь доставить себе еще одну радость ручной работы, но он не позволяет. Только сам, все только сам... Обхватив мое напряженное тело одной рукой, другой он обхватывает мой конец и несколькими движениями доводит меня до оргазма. Неудавшиеся хвостатые зародыши разлетаются по стене отчетливо слышными шлепками. Только теперь он выходит из меня. (И где, спрашивается, такому научился?) Плюхается на стул и откидывает голову. Я облизываю славно потрудившийся болт, дабы полностью развеять сомнения Боба в негигиеничности данного мероприятия. Он гладит меня, опять же как кошку. Потом долго и со смаком целует. "Ну вот, теперь ты точно мой должник", - вспоминаю я его недавние слова. Следующий раз - я тебя. Молчит. А молчание - знак согласия.

     Голошумов на сей раз был кристально трезвым, но мы счастливо избежали встречи с ним. Юрик лишь недовольно покосился, когда я умывался. Тут-то я вспомнил, что в этот вечер моя очередь убирать штаб. Да-а, все-таки не может быть так, чтобы все было хорошо. Обязательно должна случиться какая-нибудь неприятность. А тут еще Славик! Он слишком быстро научился читать мои глаза. Понял все с первого взгляда. Уже когда все дрыхли, он заловил меня в туалете и прямо спросил: "Что, сделал он тебя?" Представь себе, сделал. А что, ты тоже хочешь? Так пошли. Не хочешь в каптерке, давай прямо здесь. В кабинке. Я схватил это за яйца. Славик резко, но довольно нежно отстранил мою руку.

     - Мудак ты. Иди, проспись, я за тебя уберусь.

     И я пошел. Ну и хрен с тобой. Бодигард хуев! Ревнует, что ли? Не похоже, хотя жуть как этого хочется. Вообразил о себе черт знает что! Ну и ладно, не надо мне одолжений, в его дежурство я уберусь за него. И вообще, пошел он в жопу... Кстати, хорошая идея...

     Я застал Славика прилежно моющим туалетный пол, уже забывший мои на нем в обмороке лежания. Молча отобрав швабру, поцеловал Славика в щеку, взял за руку и потянул в кабинку. Хорошо, что там он уже убрался. Второй раз за вечер я был на коленях. Сосал прилежно, несмотря на то, что не очень-то и хотелось. Поэтому я лишь довел Славиковы приборы до состояния боевой готовности и тут же повернулся к ним задом, раздвинув ноги над всепоглощающей клоакой городской канализационной сети. Еще не остывший вход радушно распахнулся, на сей раз обойдясь без слюны. Разницу в росте я снивелировал, немного пригнувшись. Получилось здорово: люблю, когда снизу вверх. Обхватив Славика руками сзади, я как можно ближе прижал его к себе. Если было бы возможно, я бы с радостью вмял его в себя полностью. Сильный Славик опять, как и в первый раз, казался намного слабее меня. Он просто таял в моих объятиях...

     Я был сильнее его только тогда, когда он меня ёб...

     Он кончил, рыча мне в затылок. Я еще долго сосал его, прежде чем мы вышли в холл, прости господи. Я пообещал заменить его, когда он будет дежурить. Он так и не понял, что я имел ввиду. Пришлось уточнить.

     Юрик со Стасом, памятуя, мое вчерашнее состояние, казалось, все утро посвятили только тому, что пытались найти грязь после моей уборки. Не получилось. После завтрака мы со Славиком отправились в клуб учиться играть в бильярд. Признаться, с детства я недолюбливал этот вид, если можно так выразиться, спорта. И именно Славик, возможно только своим присутствием, заставил меня поставить бильярд на четвертое место после шахмат, тенниса и футбола. В этот день мы делали первые попытки. Даже более неказистые, чем те, которые мы предпринимали в кабинете НШ. Это когда первый раз. Хотя глупо, конечно, сравнивать. Здесь кии и дырки были длиннее и шире. Это, правда, не помогало нам забить первый шар. Славику это удалось быстрее. Правила мы знали, разве что не предполагали, что забить восемь шаров будет так сложно. Лишь где-то за час Славик справился с трудной задачей. Я безнадежно отстал.

     А потом мы очень сильно поругались. Почти до драки. Стоит ли говорить, что начал я. За второй партией я, как мне казалось, справедливо возмутился столь необычным рвением Стаса с Юриком изобличить меня в прохладном отношении к уборке клозета да и к службе вообще.

     - А что ты хочешь? - Славик отложил кий и посмотрел на меня. -Ты вспомни, какой ты вчера пришел. Ты хоть вообще помнишь, что вчера было?

     - Ебстественно, сначала меня отхерачил Боб, а потом ты поддался своему низменному влечению и тоже мне впендюрил.

     - Ну и кто был лучше?

     - Должен тебя огорчить...

     Я было хотел уйти, но Славик своими лапищами вцепился мне в ПШ и даже слегка приподнял.

     - Блядь! - крикнул он в ухо и с силой отшвырнул меня в сторону. Я еле устоял на ногах.

     - А ты... пидар!- успел бросить я, спешно скрываясь с места действия.

     Та-ак, история с Ёжиком повторяется, только с точностью до наоборот. Неужели и вправду ревнует? Мужик-то? Странно все это. Ну какое, спрашивается, нормальному в его понятии мужику дело до того, с кем я трахаюсь и трахаюсь ли вообще? Еще бы чуть-чуть, он бы морду мне набил. Кошмар какой-то! Во натуралы пошли, хоть плачь, хоть смейся, хоть раком вставай! Любовь, наверно. А мне плевать... Не он первый, и не он последний, кстати. Я заперся в каптерке. Славик с силой вколачивал шары в лузы. Один за другим. Вот, ревность на пользу пошла, хоть в бильярд играть научится. Славик чувствовал, что я наблюдаю за ним, и от этого сила его ударов еще увеличилась.

     - Ты стол так разобьешь, дурень.

     - На хуй пошел!

     - Заходи, пойду.

     - Да иди ты!

     - Ну прости, я больше не буду называть тебя пидаром. Правда-правда.

     - Ты отъебешься от меня?!

     - Конечно, отъебусь, жалко что ли. Еще надо посмотреть, кто к кому приебался!

     Тут я вспомнил, что наговорил Славику перед химической столовой. Чёрт, и кто меня за язык тянет!? Сам ведь несколько дней назад говорил обратное. Зоологические классификации вспоминал, а сам? А кстати, "пидар" - это что? Вид? Род? Не-е, семейство. Есть семейство кошачьих, собачьих, а у нас в части - семейство пидаров! Здорово! Скажи я сейчас об этом Славику, он меня в клочья разорвет. А я, сука, опять не о том думаю. Губы раскатал, что парень в меня влюбился, что ревнует, а ведь все, наверно, гораздо сложнее. Он не хочет потерять друга. Единственного. Пусть тот и блядь, зато такого еще поискать надо. Мерзавец я все-таки. И как теперь мириться? Упасть в ноги - не поможет. Пожалуй, нужно подождать. Столько, сколько потребуется. Всё проходит, и это тоже пройдет.

     Зато помирился с Вовчиком. Он попросил сигарету, я дал и даже сказал "пожалуйста". Разговорились, я извинился еще раз. Так просто, вот бы и со Славиком так. Не получается - он упорно избегает меня. Воскресенье проходит никак. Боб ведет себя спокойно, даже равнодушно. Будто ничего не произошло. Ну и пусть, так даже лучше.

     На этот раз понедельник принес с собой известие Мойдодыра о том, что мы должны посвятить неделю общению с вверенным нам оружием. Стоя на разводе, я едва удерживался от соблазна пуститься в рассуждения вслух о том, с каким бы удовольствием я засунул вверенный мне автомат в его старую клоаку. Перспектива сменить теплую каптерку на класс с холодными автоматами меня прельщала мало, но я вспомнил, что нахожусь в рядах, а стало быть, никуда не денусь. Когда-то, давным-давно, в школе на уроках НВП нас пытались научить обращаться с оружием. Даже автомат один настоящий показывали. Но в школе были совсем другие интересы, меня больше занимала попочка соседа по парте, и я на автомат совсем не смотрел. А здесь я его трогал. Этот, мой (его номер вписали мне в военный билет, чтобы не потерял или не перепутал), отличался от того, который я держал во время принятия присяги. Сейчас я воспринимал все с иронией, тогда же было не до смеху. Господи, так ведь и привыкну к автоматам! А то и гляди еще и стрелять заставят. Впрочем, почему бы и нет?

     Разбирать автомат я научился быстро, даже в пятерочные сроки укладывался. Собирать было сложнее. Сначала мне удавалось сложить все части вместе так удачно, что еще и масса лишних деталей оставалась. И в голову не приходило, к чему эти оставшиеся пружинки и детальки, если автомат был в очень даже боеспособном виде. Даже похож на тот, который я разбирал. Командир взвода, правда, уверял, что так он стрелять не будет. Ну и что? Мы ж все равно стрелять не собираемся. Он разозлился, закричал даже. Пришлось разбирать и собирать по новой. И так раз десять. То что-то не щелкало, то опять какие-то пружинки оставались (я грешным делом хотел одну спрятать, чтобы не мешала). Командир взвода совсем взбеленился, говорит, по Уставу я должен знать автомат как свои пять пальцев, и даже лучше. Тоже мне друга сердешного нашел! Еще говорит, криминал это, если испорчу. А если сам испортится? Нет, говорит, сам не испортится. Смешно все это: из-за какого-то куска железки - и за решетку. Пришлось внимательнее смотреть за Денисом, длинные пальцы которого успешнее и быстрее всех справлялись с водворением автоматных частей на свои места. Фу, получилось. Думал, командир взвода поцелует за сообразительность, да не тут-то было! Он, гад, чистить его заставил. А автомат, несмотря на свою внешнюю чистоту, внутри совсем гнилым оказался. Масляным, противным. Извозился я в масле чуть ли не по уши. Зато почистил. Командир взвода проверил и остался доволен.

     Интимные сношения с вверенным оружием продолжались всю неделю. Они полностью заняли время и мысли, вытеснив из головы проблему со Славиком. Он по-прежнему не желал разговаривать. Даже об автоматах. А так хотелось обсудить, у кого лучше!

     После обеда в субботу я затащил Славика в клуб. Чтоб не страшно было, взял с собой Ромку - он хвастался, что вздует нас в бильярд. Вместе взятых. И странно, наша слаженная пара дрючила его раз за разом. Славик был увлечен игрой и не замечал своих криков радости при каждом успешном ударе. Как своем, так и моем. При счете 9:0 Ромка с позором слинял.

     - Клёво у нас получилось? - решил начать я.

     - Ага. Давай, пару партий.

     Я выиграл обе. Бильярд уже не казался мне неодолимой наукой. Шарики, будто заколдованные, описывали на столе невозможные кренделя, после чего медленно вкатывались в лузы. Славик злился: он не ожидал от меня такой прыти. Не меньше его был удивлен и я.

     - Ты только, пожалуйста, не удирай, как Ромка. Не мешало бы нам поговорить.

     - Ладно, пойдем к тебе в каптерку.

     Он сидит напротив меня, поглощая пирожок с повидлом. Кажется, вовсе не ждет от меня никаких слов. Но это он только делает вид, я же знаю, что ждет.

     - Послушай, Слав, если я просто скажу "прости", ты простишь?

     - Что?

     - Спасибо, что не спрашиваешь, кого.

     - Кого?

     - Самую прожженную блядь Краснознаменного Белорусского военного округа. Теперь спроси, за что.

     - Я знаю, я тебе не нужен. Тебе нужно лишь одно... Спроси, что.

     - Что?

     - Длинный толстый хуй!

     - Не суди всех по себе!

     - Слушай, я не понимаю, что я тебе сделал, что ты постоянно издеваешься надо мной?

     - Ничего не сделал. Просто люблю, поэтому и издеваюсь. Разве ты не знаешь, какой кайф издеваться над любимыми?

     - Да никого ты не любишь, кроме себя!

     (Боже мой, как в ту минуту он был похож на Ёжика!)

     Сам того не подозревая, Славик сказал страшную правду...

     Еще минута - из его глаз хлынули бы потоки слёз безутешных. Я тоже был близок к тому, чтобы разрыдаться у него на плече.

     - Я не знаю, стоит ли мне доказывать тебе то, что ты прекрасно видишь и о чем прекрасно знаешь. Посмотри вокруг себя. Видишь что-нибудь? Кого-нибудь? А здесь я, прямо перед тобой. И меньше всего на свете мне хочется тебе что-то доказывать, я тебе не Пифагор. Думай обо мне, что хочешь, но я хочу быть с тобой всегда. Ты мне нужен. Мне было плохо без тебя всю эту неделю. Я не находил себе места, потому что ты был такой далекий...

     - Мне без тебя тоже...

     - Славка, малыш, будь со мной всегда, не бросай меня... Хочешь, я больше не буду тебя домогаться? Мне очень важно, чтобы ты знал, что я думаю об ЭТОМ в последнюю очередь. (Боже, враль последний...) Иное дело - кто-то другой, а ты...

     Он обнял меня, прервав на полуслове.

     - Пошли играть...

     - Пошли, - ответил я, всхлипывая.

     Нам не удавалось сконцентрироваться на шарах. Опять они упорно не хотели отправляться по назначению. Жаждущий мести Ромка привел с собой Виктора. Вдвоем у них получалось лучше, но в общей сложности мы со Славиком опять были сильнее. "Веди сюда всю часть!" - Славик издевался над Ромкой. Я лишь посмеивался. Произнеся многозначительное "бля", Роман удалился.

     Стараниями Боба слух обо мне донесся аж до двух соседних частей. Из самой близкой пришли два гонца с просьбами подписать их телкам открытки. К вечеру появились гонцы и от химиков. Те хотели консультаций по дембельским альбомам. Старенький, но вполне работоспособный аэрограф сотворил и с открытками, и с листами альбома настоящие чудеса, превратив их в маленький светлый кусочек "гражданки" на темном армейском фоне. С легкой руки химического мальчика, пообещавшего мне за готовый альбом 25 рублей, сотворилась такса за услуги. Целых пятьсот пирожков с повидлом за полтора-два дня неспешной работы! Стоит ли говорить, что мне это понравилось с первого дня! Я прекрасно понимал, что, сделай я из первого альбома что-то близкое к Моне Лизе или Сикстинской мадонне армейского масштаба, и заказы на штампованные шедевры потекут рекой. Ведь только у одних химиков весной увольняется около семидесяти человек. Остаток воскресенья и следующие три вечера я провел за альбомом. Даже Славика близко не подпускал. К четвергу мои сослуживцы с замиранием сердца и остальных восхищенных органов наблюдали за торжественной передачей альбома в химической столовой. Можно было не сомневаться в успехе...

     Еще на "гражданке" мне довелось видеть дембельские альбомы друзей, вернувшихся из армии. Чем больше проходило времени, тем, все бережнее листали они страницы своей армейской истории. Фотографии, заботливо помещенные в рамочки, сделанные при помощи зубной щетки методом напыления. Кто-то обтягивал альбомы дорогим бархатом, а последним писком моды были обложки из куска шинели. Улыбающиеся красивые солдатские лица, смотревшие со страниц альбомов, казалось, были полны счастья. Они были веселы, беззаботны, молоды. И с каждым днем, каждым годом "гражданки" становились в оригинале старше, пасмурнее. Но все так же оживали и перевоплощались, когда альбомы вновь попадали в руки бывших солдат. Я не хотел делать свой альбом. В тот первый, а также в десятки последующих я вложил частичку себя. Может, поэтому на свой альбом сил и не осталось.

     Объявившийся Стень опять уволок меня в парк. Оказалось, на сей раз надолго. Кому-то взбрело в голову обновить в парке не только все дорожные знаки, коих там насчитывалось около ста, но и стенды, инструкции и прочую ерунду. Всему этому хламу суждено было за месяц запылиться настолько, что ни одна проверка из округа не признала бы в них не то что новые стенды - их даже моими ровесниками было бы трудно назвать. Эти мои рассуждения Стень прервал резонным ответом, что мое дело - нарисовать, а там, кто знает, возможно, обходя окрестности парка, он сам будет заботливо смахивать пыль со стендов и вытирать грязь с дорожных знаков. Мне лишь удалось уговорить его выделить деньги на новые краски и прочую мелочь, которая нужна была мне для альбомов. О последнем, впрочем, я счел нужным умолчать.

     Краски, те, которые были нужны мне, можно было купить лишь в городе Мосты, больше чем в часе езды от нашего города. Стень долго убеждал Мойдодыра, что без этого никак нельзя подготовиться к визиту очередной инспекции из округа. При слове "проверка", вылетевшем из уст Стеня, Мойдодыр весь как-то сжался, еще больше сгорбился и лишь кивнул в знак согласия. Прямо с понедельничного развода мы с Ромкой, особо никуда не спеша, отправились в луна-парк. Полчаса он будет греть машину, покуривая мой "Опал" и слушая мои полтавские воспоминания детства. Разметав в стороны только что выпавший снег, "газик" вырвется с территории парка, распугав при этом нестройную колонну наших, грузно бредших на работу под чутким руководством Стеня, Мистера Прозорливость в/ч №...

     Я вспомнил почту еще до того, как мы выехали из Волковыска. Ромка, щурясь от ослеплявшего веселого зимнего солнца, слушал, как совсем еще юного невинного ребенка, приехавшего из столицы в деревню к бабушке, совратили взрослые полтавские балбесы. (На самом деле это я их развратил, но в данном случае я решил это опустить). "Конечно, - предположил я, - у вас не все такие..." "Конечно," - обрадовался моему предположению Ромка. Моя рука, обогнув переключатель скоростей, опустилась Ромке на ширинку. "Газик" резко притормозил.

     - Ты що делаешь?

     - Помогаю тебе переключать скорости.

     - Но ты же мне залез в ширинку?!

     - Да? Не заметил. А вообще-то, я хотел тебя кое о чем попросить.

     - Ну?

     - Отсосать дашь?

     - С глузду зъихав?

     - Ну я только немножко, я никому не расскажу.

     - Поехали, и щоб больше этого не было!

     - Как хочешь...

     Надув губы, я пересел на заднее сидение. Дорога была скользкая, может, поэтому "газик" наш постоянно заносило в сторону. Угроза улета в кювет заставила меня прекратить поползновения. За оставшееся до Мостов время мы не произнесли ни слова. Я пытался поймать в зеркале Ромкины глазищи, он упорно не смотрел на меня. Краски мы нашли быстро. До обеда оставалось много времени, и я пригласил Ромку в ресторан.

     Самый крутой московский ресторан мало чем отличался от волковысской чебуречной. Разве что ресторанными ценами и отсутствием чебуреков. Выпить Ромка не захотел, дорога, говорит, скользкая. Я принял на грудь двести грамм коньяка. Вернее, болгарского бренди. После самогона он даже вкусным показался. Ромка по-прежнему смущенно молчал, пока ему не пришла в голову смелая мысль: "А що, со Славкой у вас... того?"

     - Что "того"?

     - Ну... он тебя... тебе... давал?

     - Куда "давал"?

     - Ну... ты у него...

     - Не понимаю, говори по-русски.

     - Он тебя ебал?

     - Меня уже все ебали: и Мойдодыр, и Стень, и даже НШ новый, все, короче, только ты остался. Доволен? Ты за кого меня держишь? Думаешь, что я со всеми? Ты больше слушай, о чем я по телефону говорю. Только ты мне нравишься, понял? Когда я тебя увидел, я сразу понял, что ты... А, впрочем, зачем я с тобой вообще об этом говорю?

     - Я не знал ничего...

     - Ну а если бы и знал, то что из этого?

     - Ну... ничего.

     - Вот и прекрасно, давай замнем... Кончим... эту тему.

     Я снова сижу на переднем сидении. Начался снегопад. Не смазываемые со времен уволившегося Ромкиного предшественника "дворники" неприятно скрипят, создавая в "газике" еще больший неуют. Я вновь пытаюсь переключить скорость, хватаясь опять не за тот переключатель. Ромка лишь укоризненно смотрит на меня через зеркало. Ну кто, спрашивается, может устоять против утверждения, что он и только он и есть любимый и единственный! Переключатель скоростей быстро увеличивается в размерах, постепенно становясь похожим по длине на оригинал. Ромка ведет "газик" уверенно. По опыту учебки я знаю, что на ходу это не делается. Да, "газики" под это дело не предусмотрены. Предлагаю свернуть в лес. Его нога, нежно поглаживаемая мной, резко давит на тормоз перед ближайшим поворотом. Через несколько минут мы оказываемся на небольшой опушке, которую медленно и величаво засыпает молчаливый снег...

     Я обожал смотреть на снег из окон минского госпиталя. Он убаюкивал, успокаивал, перенося меня в детство. Мне грезились заснеженные холмики в Измайловском парке, с которых было так классно кататься на санках! Я всегда в последнюю секунду успевал затормозить перед речкой Серебрянкой. С каждым разом старался приблизиться к самому ее краю, пока не начинала угрожающе трещать корочка наста, отделявшая меня от холодных вод незамерзающей речки. Иногда я разгонялся настолько, что мурашки пробирали меня от мысли, что уже поздно. Но я напрягался своим детским тщедушным тельцем, и... о, чудо, мне опять удавалось остаться сухим. Кровь закипала, хотелось доказать своим друзьям, что именно я и есть тот рисковый парень, который может сделать то, что другим не под силу. Сменив санки на лыжи, я стал еще более смелым. Только мне и еще одному моему товарищу удавалось перепрыгнуть на лыжах трехметровое русло. А Серебрянка, весело журча в честь ее покорителей, продолжала нести свои мутные воды. Навстречу канализационному люку под метромостом, возле которого в свои четырнадцать лет я отдал честь однокласснику...

     Речка Серебрянка никогда не замерзала, потому что в ней было много говна...

     Ромка сам расстегнул штаны. Мне пришлось изрядно потрудиться, чтобы его переключатель скоростей достиг приятной взору и языку формы. Я до сих пор не знаю, сколько скоростей у "газика", но точно уверен в том, что с моей тогдашней скоростью не в силах были совладать никакие лошадиные силы горьковского автозавода. Но это было чуть позже, до этого я с четверть часа только и делал, что облизывал прекрасное сотворение природы, возросшее на мягком, тающем на языке полтавском сале с галушками. Ослепительно розовая головка смотрелась на черных волосах еще привлекательнее, чем на фоне белой пены. Она отзывалась на каждое движение языка, особенно облюбовавшего страшно чувствительную уздечку.

     Его головка всегда была ослепительно розовой...

     Казалось, этому бутону не хватало всего чуть-чуть, чтобы распуститься полностью. Пчелка Майя наконец-то дорвалась к долгожданному цветку и теперь дразнила его натруженным хоботком, ожидая порции сладкого нектара. Садовник валялся на заднем сидении с закрытыми глазами, облизывая ссохшиеся губы. Оторвавшись от цветка, я приник к ним, жадно всосавшись и пожирая их. Ромка умел и любил целоваться. Язык его неустанно обрабатывал меня внутри, и мне (совершенно внезапно) пришла в голову идея испытать его ТАМ. Ром, возьми у меня. Я привстал и увалился на парня крест-накрест. Толстые Ромкины губы сжали меня спереди. Зубы с непривычки впились в головку, царапая и дразня ее. Я сразу почувствовал, что весь кайф грозит очень быстро кончиться, и вернулся к цветку. Потом опять к жадным губам, которые всасывали меня по уши. За поцелуем и застала нас Ромкина кончина. Стоило мне прикоснуться к цветку рукой, он разразился нектаром под потолок. Возможно, даже оставил на обшивке "газика" свои мутные следы. Опять привстав, я кончил Ромке на лицо. Сморщившись, он ждал, пока я все это вылижу, потом вышел и умылся свежим снегом. Я последовал его примеру, опять вспомнив берег Серебрянки. Однажды я перелетел ее и приземлился лицом в снег. Сломав при этом лыжи...

     Наши уже были в части и готовились к обеду. Я попросил дежурного по парку предупредить, чтобы нас к обеду не ждали - нужно было расставить краски по местам и плюс к тому поделиться с соседями. Сначала мы сходили к ним, осчастливив двумя порциями водоэмульсионки. Таская покупки в парковый класс, я старался завлечь туда и Ромку, только что кончившего очищать "газик" от снега. С последней огромной банкой краски справиться одному было не под силу, и Ромка был обречен. Хотя, мне показалось даже, он шел в класс с радостью. Он ждал продолжения, и оно не замедлило последовать. Подперев двери холодного класса столом, я сел не него и привлек Ромку к себе. Опять поцелуй, уводящий в вечность. Это действительно могло продолжаться вечно, если бы не мерзкий холод неотапливаемого помещения. Для разогреву мы единогласно выбрали коитус пер ректум. Оперевшись на стул, я помог одной рукой быстро найти вход в самого себя. Толстый цветок, лишь слегка засомневавшись, забрался весь, будто только тем и озабоченный, чтобы согреться. Ромка удивительно возбуждающе сопел. Обхватив меня, он помогал руками получать удовольствие мне. Давай, Ром, еще! Сильнее! Резче! Глубже! Сопение переросло в рычание, потом в стоны. В окне мы увидели приближавшегося дежурного по парку. Он явно шел к нам. Ромка увеличил темп, напрягся, и я почувствовал его горячую пульсацию где-то под сердцем. И тут же слил ему в кулак. Дежурный неумолимо приближался. Вот он с силой отворил дверь и увидел разгоряченных парней, расставляющих краски по полкам. Нас все-таки решили подождать. Нельзя, чтобы солдат остался без обеда. Про ресторан мы никому не сказали, и пришлось делать вид, что химический суп приносит нам несказанное удовольствие. Впрочем, быть может, так оно и было.

     Славик и здесь все просек. На сей раз особо не скандалил. Только спросил, дабы окончательно убедиться. Врать не было ни смысла, ни желания.

     - Слушай, я все время чувствую себя бабочкой, которую ты проткнул иголкой и повесил на видное место в своей коллекции, - произнес он вечером в киношной каптерке неожиданно длинное предложение. Славик помогал мне таскать из луна-парка краски для альбомов. Темнота скрыла нас от взора совсем не бдительного прапорщика, заступившего на дежурство по парку в таком состоянии, в каком я домой в Москве никогда не приходил. Я часто удивлялся тому, что в луна-парке никогда ничего не пропадало (исключая, конечно, краски). Быть может, это только потому, что там и брать-то было нечего.

     - Вот видишь, ты сам сказал, что на видное место, - ответил я и, оторвавшись от очередного альбома, поцеловал его в щеку. Он ответил тем, что положил тяжелую руку сзади. Я опустился на колени, зубами стянув кальсоны. Славик принялся неистово загонять в меня накопившуюся за день обиду. Ее солоноватый вкус я чувствовал даже в кровати. И на губах, проводя по ним языком, я явственно ощущал остатки солдатских соков. Теперь уже непонятно, чьих...

     Остаток недели я провел в классе луна-парка под присмотром Стеня. Он не оказался таким неусыпным, как тот полагал: пару раз заходил Ромка, и я его орально удовлетворял. Постепенно я привыкал к его розовой головке, и в те дни, когда Ромка был занят, мне становилось скучно. День пропадал зря. Вечерами я трудился над двумя химическими альбомами, и к выходным заимел пятьдесят рублей. В воскресное увольнение предпринял попытку нажраться чебуреками вусмерть, но на шести силы иссякли. Остальные четыре дожрал Вовчик. Вечером со Славиком пили виски, который я по дешевке купил у поляков. Как я и предполагал, он оказался польского разлива. Но для армии все равно круто. Славик, попробовав якобы 12-летний напиток, только и произнес, что очень похоже на самогон, который гнала его бабушка. Я даже расстроился: хотелось сделать приятное любимому, а тут - на тебе! Самогон... Не выпуская стакана из рук я полез целоваться... Пьяненький от непривычного напитка, Славик никак не мог попасть в меня. А мне уже не хотелось быть снова его девочкой. Виски звал на подвиги. Я положил Славика на стол, раздел, оставив только сапоги. Долбанув между делом еще полстакана, закусил членом, облизав его до блеска. Он был готов вновь проткнуть мою половую щель, но я имел на этот счет иные планы. Не отрываясь от Славиковой плоти, я поднял Славику ноги и запустил в него палец. Тот лишь слегка застонал. Указательный палец указал путь среднему, тот - безымянному... Так бы это и продолжалось, но Славику уже было больно. Приникнув губами к входу в любимого, я пытался ласковым языком погасить нестерпимую боль. А когда она стихла, приставил к входу головку. Славик сделал последнюю попытку возмутиться, и тут-то я его и проткнул. Вошел резко, неумелые створки сжались, возвращая их хозяину болезненные ощущения. После паузы, дождавшись, пока створки разомкнутся, я продолжил. Славик быстро научился быть девочкой. Но ему это не шло. Маленький комок напряженных мышц, дергаясь на столе с хреном в заднице, со стороны наверняка смотрелся нелепо. Хорошо, что со стороны никто не смотрел.

     Я всегда был мужчиной после виски...

     Я ездил в нем на всю катушку, прерываясь ненадолго, чтобы продлить кайф. Мне показалось, что Славик был недоволен внезапными перерывами. Усилив темп, я дрочил его рукой. Проявив чудеса гуттаперчивости, я сглотнул все, что вытекло из любимого, не переставая его нещадно драть. Последняя капля переполнила меня, и я разрядился внутрь. На пару минут мы застыли в немой сцене, утихомиривая дыхание. А потом допили виски, закусив долгим поцелуем. Славик ничего в этот вечер больше не сказал. Даже не пожелал спокойной ночи...

     Начались скучные деньки, которые я проводил в луна-парке за дорожными знаками. К вечеру это настолько надоедало, что хотелось просто нарисовать на одном из них огромный хер и в голубой каёмочке поместить его у входа в парк. Мойдодыр, быть может, и принял бы его за букву "ф", но Стеня так просто провести было невозможно. Лишь изредка Ромка наведывался ко мне. И я с радостью отрывался от противных знаков, чтобы впустить полтавскую розу в отверстие. Вид отверстия зависел от наличия времени у командирского водителя и прапорщиков в парке. Если времени было в обрез, отверстие было оральным, но под вечер, когда прапорщики покидали место работы, Ромка драл меня сзади. Однажды я сам явился в его гараж и, воспользовавшись правом гостя, слил драйверу в уста. Ромке особо не нравилось сосать, но, видимо, все остальное к этому времени надоело. Так и повелось: кто в гости приходит, тот другого и дрючит.

     Альбомы заполняли все вечера. Иногда наши ребята просили подписывать тёлкам открытки. Пик открыточного сезона пришелся на конец февраля, когда меня буквально завалили писаниной к восьмому марта. Уже в первый день интенсивной работы я решил, что бесплатно заниматься столь ответственным трудом нет ни смысла, ни желания. С этой поры за каждый мой шедевр хлопцы расплачивались добровольными нарядами. Кто-то гладил мне перед увольнением рубашку, кто-то - шинель. Учитывая мою нелюбовь с детства к утюгу, данный бартер был очень кстати. Но увольнений было немного, всего четыре в месяц, и мальчики задолжали мне наряды аж до майских праздников.

     Лютый мороз начала февраля сильно злил моих сослуживцев. Им, бедным, приходилось копаться в замерзших машинах, которые не хотели не то что ехать - даже заводиться. Я бродил между копавшимися в ледяных моторах прапорщиками и всем им давал один и тот же совет: "А Вы подышите на него". В мою сторону летели замороженные запчасти, и я с визгом, но страшно довольный, смывался. Некоторым прапорщикам я оказывал мелкие услуги типа стендика, и они на меня не ругались. Просто бросали болванки, отгоняя, как назойливую муху, но в то же время боясь попасть в цель. Особый кайф я испытывал, созерцая матерившегося в безысходности Ромку. Мойдодыру как раз в самую нелетную погоду захотелось полетать на "газике" по соседним частям, и Ромка не справлялся ни с машиной, ни с запросами шефа. Один раз все-таки поехали, кажется, даже в те же Мосты, да по дороге обратно "газик" безнадежно заглох. Ромка вернулся лишь к утру. Мойдодыр, пидар, бросил парня на произвол судьбы, спасая свое дряхлое тело на попутной машине. Зато дал Ромке два дня отдыха. Которые он провел со мной в классе.

     Морозы сменились обильными снегопадами. Со времен учебки я не мог свыкнуться с белорусской погодой. Обрывки атлантических ветров, быстро проносившихся над Польшей, казалось, приносили нам всю гадость, которую могли бы спокойно сбросить на противных поляков. Чтобы знали, как виски подделывать. Напиток этот, кстати, я сменил на джин, который подданные Ярузельского почему-то не подделывали. Можжевеловым напитком я и согревался после утренней зарядки. В эти дни она заключалась в уборке снега. Нас будили за полчаса до официального подъема и, еще спавших, выгоняли с деревянными лопатами на мороз. В первое же утро я насажал себе заноз, которые потом целый вечер вытаскивал Славик. За своевременную врачебную помощь платил телом... Научившись орудовать деревянной лопатой, я начал получать удовольствие от уборки снега. Вернее, от последствий. Мне нравилось смотреть на свои щеки, ровным красивым румянцем отражавшиеся в туалетном зеркале. Я настолько увлекся нарциссизмом, что опаздывал к построению на завтрак. А после завтрака нас всех ждало разочарование. К началу развода свежий снег уничтожал следы нашей работы. Настроение портилось, я сидел в классе, ничего не делая, пока не решал вновь пойти поржать над прапорщиками, у которых, несмотря на потепление, машины все равно не ремонтировались.

     Химические альбомы сделали меня самым богатым человеком части. Наверно, только комбаты и выше зарабатывали в месяц больше меня. Я транжирил тяжким творческим трудом заработанное во все стороны, однако много и оставалось. С одним из прапорщиков, лучшим бильярдистом части, я играл на сигареты. Он был единственным, у кого мне не удавалось выиграть, и меня это сильно задевало. Проиграв ему рублей двадцать, я утихомирился и полностью смирился с участью вечно второго в бильярде.

     Зато в другом оставался первым. Под 23 февраля я заслал Ростика (на правах богатого Буратино) за самогоном. Он ходил три раза и приволок зелья на всю часть да еще на несколько дней. Мы с Бобом, едва не попавшись по дороге из магазина новому НШ, закупили продуктов. Праздничек обещал пройти весело...

     ... И прошел. На сей раз Мойдодыр смилостивился над Голошумовым и не заставил его дежурить в очередной праздник. Но замена оказалась еще более алкоголелюбивой, хотя это и трудно себе представить. Сержанты растворились в чреве соседней части аккурат после отбоя, когда дежурный отбился в комнате для хранения оружия. Боб постоянно намекал, что ему хотелось бы провести время в моей каптерке, но я делал вид, что не понимал его. Для начала мы сыграли в бильярд, где наша со Славиком пара опять была сильнее, чем тандем Ромки с Виктором. Мы отправили Виктора укладывать своих солдатиков, а сами направились в киношную каптерку. Ромка притаранил огромный кусище сала. Славик было заикнулся спросить, откуда, но я осадил его напоминанием, что Ромка родом из Полтавской области, и, стало быть, сало у него должно иметься всегда, причем, в количестве, стремящемся к бесконечности. "Восьмерка" такая перевернутая... Признаться, сей благородный продукт я недолюбливал с детства, и только в армии мне привили любовь к нему. Несколько лет спустя его стали называть Украинским "Сникерсом", пока же это была просто закуска к самогону. Разговор поначалу не клеился - Славик полагал, что Ромку я захватил отнюдь не случайно. Я тоже так полагал, и только Ромка, ничего не подозревая (или умело делая вид), хлестал мутную жидкость. После первой бутылки настала длинная пауза. Мне чудилось, что хлопцы только и ждут друг от друга, чтобы второй смотался. Их диалог о различиях между западными и восточными украинцами невозможно было слушать без смеха. Пытаясь задеть друг друга побольнее, они старались спровоцировать размолвку в надежде, что третий удалится, оставив меня наедине с наиболее стойким в оральных политических дебатах. Мне же хотелось их обоих победить и с фронта, и с тыла...

     Вторая бутылка показала свое пустое донышко, когда я подсел ближе к Славику и предложил поцеловаться. Он особо не отпирался, справедливо предположив, что в случае его отказа я переметнусь к Ромке. Губы наши сомкнулись, языки сплелись, одна моя рука ерошила Славкины волосы, а вторая расстегивала Ромкины штаны. Игрушка с розовой головкой выпрыгнула из штанов и, описав полукруг, угодила мне в ладонь. Подрачивая Ромку, я медленно спускался по Славкиной груди, осыпая ее поцелуями. И вот я уже сосу Славика, продолжая дрочить Ромку. Давая Славику возможность раздеться, я припадаю ртом к розовой головке. Роман стонет громче, чем положено по правилам безопасности. Я привлекаю Славика ближе, стараясь заглотить сразу их обоих. Они топчутся на месте, стараясь принять наиболее удобные позы, и это быстро удается. Когда Ромкина головка погружается глубоко в глотку, кончик Славика выныривает почти полностью. Как только он начинает погружаться глубже, Ромка уступает ему дорогу. Солоноватые капли смазки смешиваются во мне, катализируя желание отдаться с тылу. Сначала меня берет Славик. Первый толчок, самый болезненный, насаживает меня на Ромку, и я вбираю губами волосы его лобка. Славик имеет меня с неожиданным остервенением, я исступленно сосу Ромку. Проходит немного времени, и Славик, рыча, опустошает в меня свои резервуары. Ромка тоже близок к концу, я это чувствую по пульсации, которая отдается у меня в глотке. "Давай, и ты слей мне в сраку!" Ромка пристраивается сзади, и прожорливая лоханка поглощает розовое чудо в один момент. Оно плюется прежде, чем я вновь беру у Славика...

     Пока Ромка писает на улице, я целую Славика, признаваясь в любви. Он отвечает легким постаныванием, которое прерывает Ромка очередным предложением выпить. Теперь уже Славик уходит отлить, и я говорю Ромке, что он самый лучший. Мне до сих пор кажется, что только подобными словами можно было удержать этого неистового самца около себя. И в себе... Интересно, о чем говорят они, пока мочусь я?..

     Далеко за полночь, опустошив третью посудину, мы отправились спать. Переполненная сливками лоханка потребовала внеочередного похода в клозет. Там-то я и столкнулся с Бобом. В стельку пьяным. Ничего не говоря, он привлек меня к себе, наградил долгим перегарным поцелуем и потащил в кабинку. Без слов расстегнул ширинку и с силой всадил мне в рот. Я думал, что подобное издевательство будет продолжаться до утра. Нет, уж лучше сзади - челюсти немеют. Поворачиваюсь, отдаюсь безмолвно, лишь прислушиваюсь к странным звукам, раздающимся за моей спиной. Совсем без удовольствия. Оперевшись одной рукой о стену, пытаясь раздрочить себя. Только почувствовав очередную порцию сливок, оросившую как минимум легкие, я пускаю свою струю точно в "очко". Ростик, говорят, сегодня уборщиком, можно было и промахнуться... Лицо Боба не выражает ничего. Оно пьяно и безразлично. Он, скотина, даже штаны не приспустил. Армейский трах в состоянии полной боевой готовности на случай тревоги... Кто-то, скорее всего Андрюха, мочится в соседней кабинке. Мы стоим, прижавшись друг к дружке. Почти не дыша. Сосед чувствует присутствие живого существа за стенкой и спрашивает, кто там. И вправду Андрюха. "Хуй в пальто!" - представляюсь я. "Срёшь что ли, Дим?" "Нет, дрочу!" Андрюха кончает свое мокрое дело и удаляется, Боб с шумом выдыхает скопившийся в легких воздух и пулей выскакивает из кабинки. Трус ебливый! Всё, с тобой больше не буду! Надоел... Но все равно говорю ему, что он самый лучший...

     Первый рабочий день после славного Дня Советской армии был, наверно, самым тяжелым за все время не только для меня. Почти все, включая Мойдодыра, выглядели скорее как фредди крюгеры местного разлива, нежели как бойцы передового рубежа армии. День рождения которой, собственно, мы так классно и отпраздновали. Подавленное настроение сослуживцев я старался развеять анекдотами и пидовскими штучками. Единственным временем, кроме развода, когда мы собирались все вместе, были два часа политзанятий. Во время перерыва я и разражался речами, моралью своей прямо противоположными тому, о чем вещал на хорька похожий замполит. Когда он страшил нас происками империалистов, я рассказывал анекдот о конкурсе минетчиц, где победила французская империалистка, за полминуты собравшая во рту кубик Рубика. Если же Хорёк переключался на примеры неуставных отношений, я смешил сослуживцев рассказами о старшине, который обещал трахнуть солдата за то, что он вертится перед зеркалом, но обещания так и не сдержал. Как и в Минске, мало кто верил, что пидовские штучки являются моей, как когда-то выразился Ёжик, сущностью. Как и в Минске, ребята позволяли себе догадываться, но не подозревали, насколько они правы. Конечно, в каждом что-то оставалось... Под восьмое марта я получил письмо без обратного адреса. В конверте была открытка. Текст примерно следующий: "Дорогая Димочка! Поздравляем тебя с твоим профессиональным праздником! Желаем тебе счастья в нелегком труде и поменьше прыщиков на твоей милой попочке. Наши мужские тела тоскуют по тебе! Твои незнакомые друзья". Тоже мне - незнакомые! Почерк принадлежал Виктору, идея, судя по всему, Денису. Только он мог выдумать подобное. Та-ак, интересно, что это значит. На предложение трахнуться похоже мало, хотя доля правды в этом есть. Просто стёб? Скорее всего. Хлопцам нравится играть в эти игрушки. Что ж, мешать им не стоит. Персонально поблагодарил сначала Виктора, а потом и Дениса. Они как один пытались лепить из своих физиономий удивление, но мой уверенный тон полностью их для меня разоблачил. Вопреки их ожиданиям, я процитировал поздравление в Ленинской комнате, нарочно спросив, где же эти самые тела, которые истосковались. Вопрос повис в воздухе, и я сделал из себя Мисс Разочарование. Но все равно было приятно...

     Воскресный день перед самым моим "профессиональным" праздником звенел весной. Везде капало, и это внушало оптимизм по поводу быстрого прихода самого егозливого времени года. Приперся замполит, расстроив мои планы трахнуться с кем-нибудь. Он давно не организовывал наш досуг. Вот совесть и замучила, и Хорёк пришел исправляться. В то время существовал обязательный просмотр программы "Служу Советскому Союзу!" сразу после завтрака. И замполиту было интересно, как мы эту гадость смотрим. Будто своей армии не хватает! Впрочем, иногда передачи эти мне нравились. Особенно когда показывали, как бойцы откуда-нибудь из Владивостока занимаются физической подготовкой. Приятно было созерцать солдатиков, вертящихся на турниках назло океанским ветрам. Таких красивых... Таких недоступных... Таких желанных... (Потому, наверно, что недоступных). После часовой обязаловки для наших хлопцев наступала отдушина - "Утренняя почта". Мальчики постоянно находились в ожидании какой-нибудь полураздетой певицы, ну или Аллы Пугачевой, на худой конец. Мне же больше хотелось увидеть "Моден Токинг", от которого я еще на "гражданке" выпадал в осадок. А потом, разумеется, и в далеком актовом зале окружного госпиталя. Больше везло им - Пугачеву показывали чаще.

     А я-то всегда думал, что Аллу Борисовну любят в основном педики!..

     Хорёк предложил играть в футбол. Только я и Ромка поддержали его. С трудом набрали три команды по три человека и начали играть. Полем битвы служила баскетбольная площадка, воротами - простор между стойками баскетбольного кольца. Ромка взял в свою команду меня, а третьим нам достался Ростик. Замполитовская команда, состоявшая из Самого, Дениса и Боба быстро влепила нам два гола. Ростик не мог не то что играть - он даже по мячу не попадал. Тут на счастье появился Славик, и Ростика мы выгнали.

     В футбол я играл с детства. Рядом с домом была площадка с неплохим покрытием, где я и оттачивал технику обращения с мячом. Из-за некоторой моей хлипкости мне не доверяли ничего, кроме ворот, и вскоре я стал неплохим по дворовым меркам вратарем. Потом, где-то к концу школы, мы переместились на большое футбольное поле стадиона "Авангард", где я и освоил настоящие ворота. Мои постоянные футбольные партнеры полностью мне доверяли, что и придавало несказанную уверенность. В армии я скучал по ним, и наши игрища на баскетбольной площадке возвращали меня в Москву, на любимый стадион "Авангард".

     Со Славиком, который встал в ворота, дела пошли гораздо веселее, и команда Хорька ушла с поля, понурив головы. Мы с Ромкой залепили им по три гола и теперь вовсю отыгрывались на команде, которой руководил Стас. После каждого гола мы слегка обнимались. Совсем как по телевизору. Славик подбегал к нам, хлопал каждому в ладоши и быстро возвращался на последний рубеж.



Фотографии из Фото-Галереи Чата


МУХАВКЕДАХ



ГолыйПоПоясЕНОТ



Оранжевый пЁс


На правах RECламы: Здесь могла бы быть Ваша реклама

langiron.ru/all Русские чаты. Гей-чат. Россия. Gay-chat. Чат для геев. Санкт-Петрбург, Питер, Москва bigmir)net TOP 100. Гей-чат. Россия. Gay-chat. Чат для геев. Санкт-Петрбург, Питер, Москва Рейтинг@Mail.ru. Гей-чат. Россия. Gay-chat. Чат для геев. Санкт-Петрбург, Питер, Москва

Copyright© 1997-2016 Sergik© (SPb). All rights reserved.