Новости :: Объявления :: Форум :: Открытки :: Чтиво :: ГЕЙ-ЧАТ :: Лесби-ЧАТ :: Примадонна
  
Новости Объявления Форум Чтиво Открытки Примадонна
Zoo


     На обитателей кардиологии мое появление не произвело никакого впечатления. Они на меня тоже. Запомнился лишь эпизод явления на пост медсестры. На ее месте сидел плотный, вальяжный и усатый мужчинка неопределенного возраста. Ничего себе порядочки завели в мое отсутствие! Прапорщик, наверно, а сидит дневальным. Определил меня в солдатскую палату, ту, в которой я был свидетелем экзекуций Алика. Никого в ней не было. Его кровать, к сожалению, была занята. Я закрыл глаза и попытался представить его на своем привычном месте. Открыл - пустота. В отделении ровным счетом ничего не изменилось. Разве что на сей раз не было рядом со мной Алика. На ладан дышащие старперы по-прежнему прохаживались по отделению, пока молодежь трудилась. Все на одно лицо. До боли знакомое. Где-то я уже их видел. Ах да, конечно же, здесь.

     Ближе к обеду стекались в палату ее обитатели. Знакомились. Милые, совсем не знакомые мне ребята. Есть даже такие, с которыми можно. И нужно. Неожиданно появился вальяжный мужичок и попросил меня перейти в офицерскую палату. Бумажка из Москвы все-таки...

     Обжившись на новой кровати, вылез из палаты. Похожий на прапорщика мужчинка оказался обыкновенным солдатом Советской армии. Значит, товарищ по несчастью. Быстро разговорились. Общительный, милый. Я сразу почувствовал зарождающуюся к нему симпатию. Под стереотип любовника он никак не подходил, зато у нас было много общего. Да и хорошо это, когда с первых минут появился родственной души и с похожими недугами человек. Будем бороться с врачами совместными усилиями. Легко с ним. Ладно, я. Хоть чуть-чуть, но похож на солдата. Но он-то! Что он делает в армии? Свое попадание в ее ряды считает полнейшей нелепостью. Согласен с ним полностью, но ничем помочь не могу. Начальник отделения тот же, так что и тебе, дружище, ничего не светит. Да, совсем забыл, Мишкой его зовут.

     Вот Мишку хоть дневальным заставляют сидеть. А обо мне товарищ полковник позаботиться забыл. Видно, посчитал опасным связываться со столь важной птицей. Да-а, успел я опериться. Опытным таким стал. Когда с полковником разговаривал, он понял, что я уже не тот, что был тогда. Нахал. Хам. Не буду работать, и все тут. Я обследоваться и лечиться сюда приехал. Ходил себе по территории, вспоминая давно проложенные маршруты. Олег. Олежка. Олежечек! Мне не хватает тебя. Тебя, такого недоступного. Наверно, ты видишь всё оттуда. Я здорово виноват перед тобой - так редко вспоминаю о тебе. Но я не могу и не хочу вспоминать чаще. Мне легче совсем забыть тебя. Но не могу сделать это так быстро. Вот дом, в котором есть принесенные мной кирпичи, и в котором когда-то был ты. Его уже достроили. И даже дверь закрыли. Как мне плохо! Кто мне, такому искушенному в поисках единственного правильного выхода, подскажет мне его сейчас? Я окончательно запутался в себе. Кто? Мишка! Конечно же он, такой добрый, толстый и мягкий. Домашний такой.

     Он местный. Минчанин. Мать часто приходит и приносит цивильную еду. Разговариваем часами. Беседы с ним действуют на меня гораздо эффективнее, чем скромные потуги лечащего врача с голосом умирающей лебеди. Когда лебедь эта заплывает в палату, у меня складывается ощущение, что прям щас вместе и отойдем в мир иной. Давление однажды измерял, а наушники в уши вставить забыл. Пульс, говорит, не прощупывается. Я чуть в кровать не написал.

     Перестройка в армии одной ногой вступила и в кардиологическое отделение. Пациентов заставляли меньше работать. Только до обеда. Мне же вообще ничего тяжелее ложки или вилки поднимать не положено. Скучно. Записался в госпитальную библиотеку. "Фауста" перечитываю раз в сотый. Некоторые места наизусть выучил. "Покоя нет, душа скорбит,/ Ничто его не возвратит.../ К нему, за ним стремится грудь,/ К нему - прильнуть и отдохнуть./ Его обнять и тихо млеть,/ И целовать, и умереть..." Кого целовать? Под кем умереть? С ума тронуться можно! От депрессии спасает случай. В соседнюю палату поселяют майора. Вопреки моему устоявшемуся мнению об офицерах, этот - мастер спорта по шахматам. Это то, что мне уже давно было нужно. Часами играем с ним. Днем за доской, вечером "вслепую", без доски. К счастью, все мозги я еще не вытрахал. Правда, проигрываю чаще я. Особенно "вслепую". И не удивительно - он на разряд выше. Медсестры тащатся, а солдаты принимают нас за потенциальных пациентов отделения неврологии. Еще бы, сидят два идиота, один говорит: "Конь цэ шесть, шах", а второй ему в ответ: "Король - е семь". Кто кого "е" семь, и почему именно семь, им не понять. С Мишей постоянно говорим об обследовании. Ему тоже домой хочется, и побыстрее, да и дом в двадцати минутах езды на сорок третьем троллейбусе. Несмотря на мое твердое убеждение, что я самый больной, и, следовательно, более достойный досрочной демобилизации, ему я искренне желаю того же. Сочувствую. У него в военкомате недобор был. А у Миши была самая что ни на есть настоящая гипертония средней формы тяжести. Но недобор был важнее, и гипертония резко трансформировалась в легкую форму, и моим новым другом залатали дыру в списках. Тяжело ему было в части. Попробуй найти сапоги 48-го размера! Нашли, но они Мишке не пригодились - гипертония все-таки второй степени. Вот и встретился Миша сначала с госпиталем, а потом и со мной. И никто об этом до сих пор не жалеет.

     Обследование ничего нового не показало. Более того, результаты для меня были еще хуже, чем в Волковыске. Для здоровья-то, конечно, лучше, но тогда об этом я не думал. Дырки в клапанах не нашли. Заросла, наверно. Врачам виднее, может, бывает и такое. Ладно, обморок. Можно сделать так, чтобы он был, а можно этого и не делать. Я уже научился. А вот чтобы дырку в сердце штопать - это слишком. За одно это мне уже памятник положен. Или мне, или врачам. И не простой, а нерукотворный. Дело пахнет керосином. Вернее, выпиской. Мое воображение начинает рисовать трогательную до бессонницы улыбку Мойдодыра. Мишка выручает. Его тоже не хотят отпускать домой, и он, неизвестно, каким способом, находит для себя халявную работенку. В госпитале, оказывается, нет помещения для обучения персонала гражданской обороне. А время такое, что того и гляди американцы бомбу сбросят атомную. Короче, нужно оформлять класс. А работа это не только халявная, но и нескончаемая. На полгода, если работать с усердием. А если без оного, то и до конца службы хватит. Я слезно молю Михаила взять меня в помощники. Он обещает поговорить с главным дяденькой. Тот оказывается доверчивым. К тому же узбеком. Бадма-Холгаев. Это фамилие такое. Для пробы попросил меня принести образцы моего почерка. Первые буквы с непривычки выходили неважно, но к концу дня я отчеканил ему шрифтов пятнадцать. На это пронзающие насквозь глазки узбека сначала заморгали быстро-быстро, а потом просияли удивительной теплотой и заботой. С той минуты я мог не сомневаться в его покровительстве. Все-таки заместитель начальника госпиталя. Полковник. Я даже вспомнил по этому случаю слова из одной эмигрантской песенки: "Я сказала полковнику: "На-те, берите!", но они не пригодились. Узбекам я не отдаюсь. Да и нужен я ему по другому поводу. Что ни говори, а пятнадцать шрифтов для узбека, пусть даже и полковника, многовато будет.

     Теперь после завтрака я должен был идти в класс и работать там до вечера. Конечно, не до самого вечера, а до той поры, пока Бадма-Холгаев домой уйдет. А он нечасто задерживался после дневной трапезы. Видимо, у узбеков, как и у хохлов, голова варит лишь до обеда. Я выпросил неделю только на то, чтобы набить руку. Времени узбек дал много. На дворе был конец июля, мы же обещали кончить к Новому году. Раньше ну никак не получалось. А там еще что-нибудь изменится. Мишка смекнул, что ему торопиться тоже некуда. До дома близко, и гипертонии его здесь, в классе, гораздо комфортнее. Да и тапочки домашние лучше сапог сорок восьмого размера.

     Постепенно кардиология становилась только ночным моим пристанищем. Частенько я захаживал в родное отделение лишь для того, чтобы соснуть часок-другой или пообедать. Хотя и то, и другое можно было сделать в классе. Причина моих частых отлучек с места работы заключалась в ином. Как-то вечером в отделении я познакомился с клёвым парнишкой. Семёном. Сёмочкой. Вот, стоит себе в коридоре, распорядок дня читает. Внимательно так. Я не преминул сказать, что нафиг его читать, никем он здесь не выполняется. Разве что стариками-отставниками. Но у них 24 часа в сутки тихий час. Понравился я ему своим острым словом. И открытостью. Сам он тоже не был замкнутым. Рассказал о том, что осталось ему служить до осени, а пока вот решил отдохнуть перед "гражданкой". В Минске служит, до госпиталя рукой подать. Как Мишке до дома. Видно было, что соскучился Семён по человеку, который мог бы его слушать и слушать. Я взял на себя эту приятную миссию. Интересно все-таки. Да и перепихнуться с ним я не прочь. Только до этого еще далековато. Пока приходилось внимать его рассказам по вечерам, а заодно своими цицероновскими задатками очаровывать. Решил не заикаться о сексе, пока полностью не овладею его расположением. Да и торопиться было некуда, у меня времени масса, и ему даже при самом удачном раскладе до дембеля месяца два.

     А вообще он очень похож на мышонка. Маленького, ласкового. Глазки хитроватые, но в то же время распахнутые. Как ставни в голубом домике. Семён слегка отличается от почти что всех моих любовников. Армейских и не только. Чисто внешне - не в моем вкусе, но глаза... За них я готов положить на алтарь всё, что есть у меня самого ценного. Мягкое место, например. Но готовность отдаться просто так, за глаза, еще не главное. Гораздо важнее подвести человека к чувству, что он это жертвоприношение заслужил. Он - и только он.

     Целую неделю я удачно сочетаю работу со шрифтами и вечерне-ночные посиделки с Мышонком. Он часто рассказывает про свою службу. На первом году натерпелся всего вдоволь. Рубцы на теле показывал. Лучше бы он этого не делал! Общения с Сережкой научили меня возбуждаться от подобного зрелища. Но рукам, не говоря уж о других органах, я воли не давал. Семён, став старослужащим, не смог поступать с молодежью так, как в свое время поступали с ним. Он выпал из общей массы "дедов", и они, как могли в силу умственного и физического развития, старались показать свое превосходство над отщепенцем. Ребята помоложе Сёмочку любили. В госпиталь частенько хаживали. Красивые, заразы. Я бы тоже с удовольствием за них заступался. Просто так, ни на что особо не рассчитывая. Сейчас им без Семёна несладко, вот и ходят к нему за советами. И я пытаюсь опытом делиться. Графин разбил, порезал одного - и все дела. Графинов, говорят, в их части не водится. Сами понимают, что не в таре дело. Нужно лишь перешагнуть через свой страх. Похоже, мне удается найти с ними общий язык. Все-таки по сроку службы мы почти ровесники. Вот и ко мне они уже тянутся. Ну а я, разумеется, к ним. Жаль только, что в распоряжении у них всегда времени меньше часа. Да и то днем. А днем разве можно трахаться?

     Дурость, конечно - днем тоже можно. А с Мышонком даже нужно. Как одарит своим озорным взглядом, так хоть стой, хоть падай прямо на спину и ноги разводи. Кажется, мы уже в таких отношениях, что поссорить нас может только несчастный случай.

     А Минск мне опять нравится. Он уже не такой противный, как казалось мне, когда я ехал под присмотром Голошумова. Он мое риголетто в умывальнике никак забыть не мог. Постоянно приставал с расспросами, отчего ж мне так неймется. Ага, так я возьми и выложи ему всю правду. Конечно, ему можно, только вот зачем? Я не удивлюсь, если он положит сочувственно руку на плечо, а второй скользнет к запретному плоду. Интересно, к какому? Заднему или переднему? Наверно, все же за задницу схватит. Как же, офицер, женатый человек, двух дочек настрогал. Станет он после этого грязный задроченный солдатский член себе под рыжие усищи прятать. Вряд ли он вообще станет делать то, о чем я размечтался. Люблю я все-таки выдавать желаемое за действительное.

     Ладно, я, как всегда. Начинаю о светлом и чистом вроде Минска, а кончаю совсем от другого. Да, кстати, что-то я давно не кончал. Суходрочка не в счет. Да и редко бывает. На дворе чуть ли не середина августа, а Мышонка я так и не развратил. Мишка уже ходит и бесится. Ругается, что я редко стал наведываться в класс. Бадма, который Холгаев, уже справки наводит. Может, заболел, спрашивает. Интересные вопросы задает почти что начальник госпиталя! Мишка отбрехивается баснями про мои участившиеся сердечные приступы, и Бадма верит. Мишку он любит. Художник он. Классный художник. Хотя и не торопится рисовать. А в таком темпе, наверно, и я умею.

     Уж коль я о темпах, то мне действительно надо торопиться. Сёмочку недели через две обещают в часть спихнуть, а ведь надо на только развратить, но и любовью насладиться. Выбираю самый удобный момент. После обеда. Когда ж еще можно о бабах говорить? Только на сытый желудок. Он мне и раньше любил про подружек своих доармейских потрепаться. Но всегда в его озорных глазах мелькали грустные крапинки. Я уж было подумал, что не удовлетворяли они его полностью, и хотел предложить попробовать с друзьями. Ошибся. После того самого обеда, когда я принял волевое решение хлопца раскрутить, он и признался, что проблема сидит в самом его интимном месте. Головка раскрывается не полностью, что дает ее обладателю массу неприятных ощущений. Дурачок ты мой! Так бы сразу и сказал, уже б давно писька распустилась. Ноу проблем, говорю. Пойдем, посмотрим. Я знаю много способов помочь тебе, надо выбрать самый для этого подходящий. А он особенно и не стесняется. Верит. Друг я ему все-таки. Заходим в туалет. В первую от окна кабинку. Это чтоб виднее было. Сажусь на подоконник, а он стоит, несчастный, переминается с ноги на ногу, да только глазищами своими возбуждающими поглядывает. Наконец, садится рядом и выкладывает поверх штанов свое хозяйство. От смущения оно и не думает увеличиваться.

     - Видишь?

     - Не-а, не вижу. Маловато будет, чтобы диагноз поставить и способы лечения определить.

     - А что делать?

     - Ну-у, приплыли! Что в таких случаях делают? Дрочить надо. Сесть и слегка помастурбировать. Помочь?

     - Нет. Я сам. Только ты выйди.

     Я прям не могу! Институт благородных девиц какой-то! Вышел из кабинки, у самого всё торчком и наружу просится. Хотел было уже зайти в соседнюю кабинку и слить, да Мышонок вовремя позвал. Вот, говорит. Так себе. И побольше видали. Но головка действительно упорно не хочет раскрываться полностью. Щас, потерпи, родной. Операцию по устранению фимоза я твердо решил делать ртом. Мои мягкие и совсем не похожие на скальпель губы жадно впились в упрямую головку и, моментально поглотив все остальное, коснулись основания. Семён вскрикнул. И вовсе не от боли. Он обалдел. Вскочил, упрятал свои причиндалы подальше и хотел было убежать. Я одной левой прижал его к стенке, перевернул и посадил на унитаз. Ну, куда ты убегаешь? Совсем что-ли очумел? Доктора нашел? Больной? Окончательно? Неужто поверил, что я разом избавлю от твоих хуевых проблем? Интересно, а как ты себе это представлял, если видел, что в руках у меня ничего нет? Думал, я шаман какой-нибудь? Мне абсолютно по фигу твои проблемы, я просто хотел у тебя отсосать. Ты явно не в моем вкусе, так что на жопу не рассчитывай. Но ублажить тебя и ублажиться самому посредством не самого плохого в мире рта ужас как хочется!

     Мышонок сидит на толчке и моргает в такт моим словам. Вскоре не самый плохой в мире рот перестает говорить. Поступай, как знаешь. Ты мне в принципе нравишься, и я в принципе тебя хочу. А сейчас, гудбай, май лав, у меня работы полно. Забот - полон рот. Это я уже про писанину в классе.

     Я со злостью ударил ногой дверь кабинки и выскочил. Вау! Передо мной стоял и преспокойно умывался мой шахматный майор. Само собой, шум воды не лишил его удовольствия слышать весь этот неудавшийся минетный монолог. Но он все равно умывался, а я стремительно проскочил мимо и понесся в класс.

     Вид у меня, наверно, был озабоченный, ибо Мишка, оторвавшись от чертежа, надолго уставился на меня. Решил, что меня выписывают. Так прямо и спросил. Хуже, пососать не дали. А вслух ответил, что ничего особенного не случилось. Потом как-нибудь расскажу, а сейчас я страшно хочу работать.

     Рука дрожала. Нестерпимо хотелось кончить. Прямо на стенд, размазав несмываемую тушь порцией живчиков. Мишка мешает. Я ж все-таки не совсем еще стыд потерял. Да и вряд ли он положительно отнесется к моей попытке вывесить на всеобщее обозрение не родившихся деток. Постепенно прихожу в норму. Буквы выходят из-под пера ровно и спокойно, плавно превращаются в слова, ну а те, в свою очередь, образуют абсолютно глупый текст про новый вид противогазов. Голова думает. Майор вряд ли предаст услышанное огласке. И не только из-за боязни потерять относительно сильного спарринг-партнера. Добрый он. Да к теме этой относится наверняка спокойно. Лишь бы не приставал. От этих майоров что угодно можно ожидать. То мат объявят, то в рот дадут... Ну это я опять размечтался. Что с Семёном? Он от меня теперь как черт от ладана шарахаться будет. Сколько секретов своих доверил, а кому? Педику какому-то. Противно ему щас, наверно. Лежит, в потолок смотрит и думает, идти блевать или нет. Если на тот же самый толчок, то вырвет обязательно. А вдруг, дрочит, пытаясь сладить с проклятым фимозом и заодно меня представляет? Все может быть. Чужая душа - потемки. Особенно такая чистая...

     Вечера я немного боялся. Не хотелось встречаться сегодня ни с Мышом, ни с шахматным майором. Но последнего я увидел у входа в отделение. Сердце забилось, хоть под ЭКГ ложись. Он кивнул мне, я подошел. Тирады про пидаров я не услышал, последовало предложение перепихнуться в шахматишки. Прямо так и сказал, сделав провокационную паузу после слова "перепихнуться". Коварный какой! Я согласился, несмотря на некоторое замешательство. Зря. Махом спустил восемь партий, "теряя" позицию ходов через десять. Тяжело все-таки играть вслепую с человеком, который знает твои маленькие пидовские секреты. Ободранный, как столетняя береза, я отправился спать, дабы поскорее уйти в объятия Морфея прочь от этого смутного дня.

     За завтраком я увидел Его. Он преспокойно лопал бутерброд с маслом, когда я вошел в столовую. Думал, поперхнется. Глазки его шаловливые излучали скорее дружелюбность, нежели блевотность, о которой я предположил вчера (не к столу будь подумано). Есть мне не хотелось, да и завтрак был так себе. Сел рядом с ним. Подождал, пока дожует, в надежде, что заговорит первым. Наконец, бутерброд полностью исчез в прекрасном маленьком ротике, подгоняемый чаем. "Как спалось?" - услышал я. Плохо, конечно, плохо. Никак не мог уснуть. Почему? Не знаю. Ты уж, прости, Семён, что я тебе лапшу про исцеление вешал. Мне просто хотелось тебя попробовать. Ты мне жутко нравишься, и я хочу тебя в себе поиметь. А дальше дело твое. Если не согласишься, я быстро забуду вчерашний день и сегодняшнее утро и никогда больше к этой теме не вернусь. Сегодня я с тобой, как никогда, честен.

     Закончив монолог, я скромно потупил глазки и изобразил раскаяние и томительное ожидание ответа. Ковыряясь в зубах спичкой, он выдал потрясающую фразу, которую я и сейчас нередко произношу в ответ на предложение трахнуться. "У меня никогда такого не было, но я подумаю об этом сегодня до обеда". Класс! Хочешь, я же вижу, что хочешь. Скорее, ради спортивного интереса. Ну а там все будет от меня зависеть. Я уже знаю, что ты скажешь во время обеда, и заранее почищу зубы и другие половые органы.

     Обед, как и завтрак, был поганым. Аппетита не было. Зачем есть всякую гадость, если я был почти уверен, что мне приготовлено белковое меню. Семён уплетал второе, когда я подсел к нему.

     - Ну, что, Сёмочка, ты меня осеменишь?

     - А оно тебе нужно?

     - Ну да, видишь, я ничего не ем в ожидании твоего молочка.

     - Да, неужели это лучше?

     - А ты сам попробуй.

     Тут я замолк, ибо подсел старпер. "Неужели здесь все время будут кормить этой гадостью?" - спросил то ли у нас, то ли у Неба гурман из наверно еще Первой конной армии. "Увы, другой альтернативы нет", - улыбнулся я и под истерический хохот Мыша удалился.

     Я ждал его у клумбы, почитывая "На страже Родины". Читал самозабвенно, иногда даже улавливая смысл. Он придет, обязательно придет! Наверняка он видит меня из окна. Время тянется до оргазма долго. Он не может решиться. А я спокоен. Ничего не теряю, если вдруг он завалится спать. Правда, ничего и не приобретаю. Ну и ладно. Смеюсь над тонкими армейскими шуточками на последней странице газеты. Действительно смешно. Черт, где его носит? Через час - тихий час. Тихий час будет щас...

     Продолжить бессмертную поэму не удалось. Он появился на лестнице, нервно прикуривая. Смотрит в мою сторону. Я читаю. Подходит. "Ну что, хуй сосать будешь?" - нарочито громко вопрошает он. Да что ты, пойдем я тебе лучше свой класс покажу. А чё я там забыл? Пока ничего. Но скоро забудешь. Я сниму с тебя покров девственности, и он останется лежать у меня в классе. А как же твой толстый напарник? Не толстый, а милый. Он всегда дрыхнет после обеда. Идем, нас ждут великие дела.

     Мишка на обед не ходил - нажрался домашних харчей. Запах Его Величества Облома вихрями носился по классу. "Пойдем отсюда", - буркнул я Мышонку, не сообразив пока, где я его завалю. Мысль пришла при выходе из класса. Конечно, туалет! Между нашим классом и коридором с кабинетами госпитальных боссов располагался грязный и вонючий клозет, куда, впрочем, вершители судеб не ходили. Я, кстати, до сих пор не знаю, где они мочились.

     Я показал глазами, куда следует следовать. Мыш зашел первым. Я вторым. Щеколда привычно взвизгнула, наивно полагая, что я опять буду мастурбировать. Дура! Видишь, я не один. Я со своим парнем. Ты такого еще не видела. Хотя, черт тебя знает, ты здесь наверняка со времен первой мировой висишь. Об этом я думал, пристально глядя в развратные мышиные глазки. Семён ждал. Или не знал, с чего в таких случаях начинают. Унитаз в этой параше отсутствовал, поэтому "а-ля первый раз в армии" изобразить было невозможно. Я положил руки ему на плечи. Медленно, но уверенно спускались мои клешни все ниже. Одновременно я приседал, пока не оказался на уровне рта с предметом, который не ждал предстоящей пенетрации. Он спокойно дремал и начал оживать лишь от трения о подбородок. Жадный до всякой гадости рот обхватил его (предмет) вместе со штанами.

     - Это что, вместо гандона?

     - Да нет, просто ТАК я давно не пробовал.

     Но штаны были невкусными. Руки, шмонавшие ягодицы, сдернули невкусное препятствие, ноги упали на колени, рот всецело завладел мышиным хвостом. Я чувствовал его пульс! Я считал его. Под сто сорок! Руки привели в движение упругие ягодицы. Фрикции Мыша заметно уступали пульсу по частоте, но было все равно здорово. Сопение вскоре уступило место стонам, сердце готово было выскочить, но в это время выскочило другое. Ага, вот и мой обед. Порция была большой. Значит, вчера вечером не дрочил, представляя меня. Ничего, теперь будешь. Первое, второе и десерт одновременно стекали по подбородку и смачивали мой кулак, который разогнался в темпе, близком к пульсу. А вот и я. Всё! Свершилось! Как же здесь плохо пахнет! Иди быстрей. Тихий час будет щас. Его рука бередит мою шевелюру. "Чай, теперь твоя душенька довольна?" - вопрошает он словами Золотой Рыбки. На данный момент да. Все части тела, кроме носа, получили хорошую разрядку. Теперь можно и поработать. Я выталкиваю Семёна из клозета, и мы идем в разные стороны. Я - в класс, а он растворяется в тихом часе.

     Мишка предлагает поесть и выпить пивка. Я не хочу запивать свой обед всякой гадостью. Отказываюсь и ловлю по этому поводу его недоуменный взгляд. Да-а... Я представляю, как бы ты посмотрел на нас там...

     - Ну ладно, уговорил, давай пива!

     Я захмелел. От пива. Конечно, от пива. От чего же еще? А что дальше? Не знаю, но спрашиваю Мишку, придет ли он в класс после ужина. Вопрос риторический. Зачем? Он собирается поспать. И так сегодня выполнена недельная норма. Шутит. Шути себе на здоровье, а я после ужина выполню месячную. Я столько ждал этих часов после ужина. Я приду сюда. И не один. И никто об этом не узнает. Я отдамся ему прямо на своем стенде. Он войдет в меня весь. И мы сольемся в единое целое. Он, я и стенд...

     Рыбу, предложенную к ужину, я исправно проглотил. На сей раз за моим столом сидел майор, который уже успел получить отказ от перепихона в шахматы. Я сослался на несоизмеримый стыд, в пучину которого меня вчера опустили за каких-то восемь партий. Прозвучало убедительно. Но, оказалось, что в этот вечер обломами одаривал не только я. Мышонок к ужину не вышел. А я побоялся зайти к нему в гости. А что я спрошу? Когда пойдешь меня трахать? Или почему не вышел ужинать? Он бы наверняка сострил что-нибудь в ответ. Так, наверно, даже лучше. Отымеешь меня завтра. Или когда-нибудь. Но то, что отымеешь - это точно. Воспаленный мозг начинает рисовать картину совокупления. Бегу в класс. Хочу кончить именно на месте предполагаемого греха. Ложусь на стенд и кончаю почти сразу, умудрившись разбрызгать добро мимо начертанных букв. Это суррогат. Не думал, что день так неважно кончится. Сквозняки ходят по классу. Это обрывки Ветра Обломов.

     Мы пришли на следующий день. Вечером. Весь день я просидел с ним перед клумбой. Травили анекдоты. Я усердствовал, рассказывая анекдоты про педиков. Бородатые, зато актуальные. Семён старательно избегал говорить о вчерашнем. Вопросы типа "Тебе понравилось?" застревали в глотке. После ужина я вкрадчиво предложил пройтись. Ноги сами привели нас к двери. К той же самом двери. Не класса. Туалета. Ему хотелось помочиться. Там-то я его и зажал. Стряхни хорошенько, я не люблю вкуса мочи. Целую в шею и стряхиваю ему сам. На "спасибо" говорю "пожалуйста".

     А вот и стенд. Ни единой буковки со вчерашнего дня не прибавилось. Оказалось, что от синего больничного костюма фон стал слегка голубым. Местами. Мишка в обед спросил, не трахали ли меня на стенде. Ну что ты? Я даже обиделся. Кто ж на стенде отдается? Я бы выбрал другое место.

     Мы обнимались. Стоя. Потом на полу, устланном зимними больничными пальто. Потом лежа там же. Я сосал, закрыв глаза. Он, с закрытыми глазами, спустил почти мгновенно. Ну вот еще новости! Мы так не договаривались. А кто меня будет иметь? Может, еще раз, а то я не распробовал. Нет, хватит. Хорошего человека должно быть мало. А не то быстро надоест.

     Мне все это разонравилось. Не буду я больше с ним. Холодный, как лед. Как Облом. Классическое воплощение облома. Может, я не так сосу? Фу, какие глупости! Он делает мне одолжение. Удовлетворил свое любопытство и не хочет идти дальше, за новыми ощущениями. Всё, я на него обиделся. Не буду больше с ним разговаривать. Два дня работаю почти без еды. Кормит Мишка. В столовую не хожу. Не хочу видеть. Хоть бы тебя выписали! Приходит сам. Говорит, что глупо на что-то обижаться. Умом я это понимаю. Вечером опять наматываем круги. Дом с классом обходим скорее из-за моего нежелания. Я не хочу ничего иметь с роботом. Мышонок очень мил. Иногда рассказывает интересно. Да, мне хорошо с ним таким. Голубизну не трогаем. Анекдоты на эту тему кончились. Пытался я было выдумать парочку, да не получилось. И зачем? Вот он - анекдот ходячий. Близок хрен, да в рот не положишь.

     Вечером в субботу мы опять оказались в классе. На улице было прохладно. Не замерз твой хвостик, Мышонок? Давай, я его погрею. Вот тебе новая нора, обильно смоченная слюной. Мне почему-то больно. Я мысленно сравниваю свою дырку с футболистом, который в ожидании важного матча просто "перегорел". Ему опять приходится кончать мне в рот. Оба знаем, что это в последний раз. Больше этого не будет. Потому что этого не может быть никогда.

     Воскресенье я провел в кровати. Отчасти простыл, отчасти все надоело. Аппетит вновь пришел во время еды. Кто бы мог подумать, что моя судьба так счастливо сложится? Хвала Богу и спасибо Мишке! Бегал бы я сейчас за водкой вместо Ростика или что-нибудь в этом роде. Именно в то воскресенье я понял, что вряд ли выдержал бы выходки "стариков". Этот груз слишком сильно давит. Постоянно быть начеку, ждать ударов исподтишка... Да еще эти дегенераты командиры. Ни одного человека. А здесь - уже ставшие родными Семён с Мишкой. И отчего же тогда хандра? Ладно, завтра не буду.

     Завтра было так же. И послезавтра то же. Мишка привел показать Сергея. Это наш новый коллега. Будет помогать нам с технической стороны. Это не конкурент, значит, я могу поваляться еще, ссылаясь на вновь выдуманные болезни.

     Назавтра случилось выздоровление. Почти чудо. В отделении появился новый доктор. Мой доктор. Только мой. Сашка ворвался в мою уже ставшую скучной жизнь как смерч, ногой открыв дверь палаты. Я дремал. Очнулся от стука. Он не мог открыть иначе. В одной руке - ведро, в другой - тряпка и бутылочка. Он пришел мыть окна. Я видел его раньше, но не мог вспомнить, где и когда. Я видел его в своих снах. Кроме того, он здесь лежал однажды. Выписали его три недели назад, а сейчас обратно стало плохо. И вот он здесь. Я язвительно спросил, неужели в этом возрасте взаправду может болеть сердце. Или он такой же, как и я? Откровенность моя Сашку слегка смутила. Конечно, и он слегка преувеличивает степень своих недугов. Но только чуть-чуть. Он углубился в работу. Проворные руки заскользили по стеклу. Выглянувшее солнце осветило его прекрасную фигуру. Среднего роста. Волосы ежиком. Беленький. Губки слегка пухлые. Носик - просто обворожительный. Щурится от отражения. Я тоже прищуриваюсь, закрываю глаза. Страшно. Сейчас открою, а его нет. Вдруг это действительно видение? Приоткрываю один глаз. Здесь. Переходит на второе окно. Грациозно вскакивает на подоконник. Христосе, я же люблю его! Да, это Он! Это Его я ждал. Это в ожидании Его была такая депрессия. Я чувствовал Его приближение. Я вижу Его, такого реального. Это Он, очищающий окно от пыли со старых отставных мешков, приносит свет. Я готов целовать эти руки. Я готов опуститься перед Ним на колени в самом грязном и вонючем клозете. Я готов на все ради одной только Его милой улыбки... Бред! Всё - бред. Иду курить...

     ...и возвращаюсь, не докурив половины. Надо говорить! Хоть что-нибудь! Мысли проносятся мимо головы. Я молчу и смотрю на Него. "Скажи, ну отколи что-нибудь смешное, ты же хочешь видеть, как Он смеется", - твержу себе почти вслух. Но молчу. Боюсь, что не получится. Нет, просто не могу ничего сказать. Не нахожу ничего лучшего, как притвориться спящим. Засыпающим, которому мешает шум, издаваемый Им. Вскоре Он уходит.

     Я не могу представить его в военной форме. Слишком детским кажется его лицо. Детским и светлым. Совсем не для армии.



Фотографии из Фото-Галереи Чата


МУХАВКЕДАХ



Никакая



Оранжевый пЁс


На правах RECламы: Здесь могла бы быть Ваша реклама

langiron.ru/all Русские чаты. Гей-чат. Россия. Gay-chat. Чат для геев. Санкт-Петрбург, Питер, Москва bigmir)net TOP 100. Гей-чат. Россия. Gay-chat. Чат для геев. Санкт-Петрбург, Питер, Москва Рейтинг@Mail.ru. Гей-чат. Россия. Gay-chat. Чат для геев. Санкт-Петрбург, Питер, Москва

Copyright© 1997-2016 Sergik© (SPb). All rights reserved.