Новости :: Объявления :: Форум :: Открытки :: Чтиво :: ГЕЙ-ЧАТ :: Лесби-ЧАТ :: Примадонна
  
Новости Объявления Форум Чтиво Открытки Примадонна
Голубая рапсодия


     Устроили меня в терапевтическое отделение местного госпиталя. Главное здание было двухэтажным. Первый этаж - приемное отделение, немножко кожного, и моя, сразу родная терапия. На втором этаже - хирургия. Как сейчас помню год постройки: 1897. Да, еще столовая на втором этаже. Остальные домики поменьше. Магазин тоже маленький. Вдали, как ему и полагается, инфекционное отделение. Даже огород имеет место быть. Маленький, но что-то там растет, я в этом не разбираюсь. Палата просторная, на восемь человек. Потолки высоченные. Класс! Нравится мне здесь. Только вот опять забор. А за ним дома, такие красивые и частные. Один вообще деревянный. Деревянный и голубой. Вот если б там и хозяин был под цвет дома! Да куда уж там! Не дождешься от них. Кому какое дело, что я изнемогаю от спермотоксикоза. Но это не заболевание для комиссования, надо доказывать, что я имею полное право уехать отсюда прям домой. Это последний мой госпиталь. Сейчас или никогда.

     Так я думал, лежа на кровати в углу просторной палаты. Никого не было, хотя, судя по полотенцам, еще трое должны были быть. Задремал. Когда проснулся, увидел всех троих. Один - самый хороший. Костик из маленького городка в Ростовской области. Другой - явно из Средней Азии, неважно, откуда. Третий - из какого-то коллективного хозяйства на Украине. Я расспросил хлопцев о местных порядках. Здесь заставляют работать. Тоже мне новость! Я бы удивился обратному. Терапия пашет на огороде. Отделяет сорняки от чего-то. На дворе июль, наверно, что-то уже и выросло. Костик лежит здесь второй месяц, именно он в основном и делится со мной своими впечатлениями. Только начальник отделения, майор с усами, как у Буденного, представляет определенную опасность. Курить, гад, не разрешает. Сразу выписывает, если засечет. Это тоже не впервой, но я даю себе слово быть осторожным. И предлагаю Косте пойти покурить. Наверно, что-то у меня с ним получится. Приятный парень. Среднего роста, с кудрявыми светлыми волосами и вздернутым носиком. То, что доктор прописал. С его помощью я узнал, где в заборе дырки. Если пройти мимо инфекции, потом минуть кочегарку, попадаешь на вполне гражданскую лужайку. Впереди - маленькая речушка Россь. Хоть и маленькая, но купаться можно. Только после пяти, когда Буденный и иже с ним домой уйдут. А было только время обеда. Мы поднялись в столовую, где нас сытно и вкусно накормили. Как здесь все-таки хорошо! Даже домой расхотелось. Об этом, правда, я помолчал, когда Буденный вызвал меня на осмотр. В связи с тем, что я был самым больным человеком в Белорусском военном округе да и в армиях стран Варшавского договора вообще, он решил сам вести мою историю болезни и лично осматривать меня. Я показал ему все. На что способен. Но в последнее время я привык общаться с людьми среднего уровня развития, этот же оказался умнее и прозорливее. Короче говоря, не поверил. Нужно было срочно готовить припадок для пущей убедительности. Но поначалу посмотрим, в какую сторону ветер подует. А усы у него действительно хороши. Вот только жаль, что не дурак. Ну и это неплохо: борьба с сильным соперником и победа над ним гораздо ценнее. Победю непременно. Где наша не пропадала!

     Опять уснул, последовав примеру сопалатников. Проснулся, а нас уже пятеро. Еврейчика привезли. Тоже с сердцем. Но место самого больного занято. Хоть и умный еврейчик, но самый больной я. Опыт, сын ошибок трудных. И гений, парадоксов друг. И случай... Это я ему так сказал. Но он Пушкина тоже знал.

     Хрен с ним. Уже почти шесть, а я еще не купался. Костик, пойдем. Летс гоу, как говорят в Америке. Кстати, мы только на инглише с ним и трепались. Назло остальным. А еврейчик, хоть и умненький, а инглишем не владел. Впрочем, хватит о нем. У него писька маленькая. Так мне сразу показалось, а от мысли проверить стало тошно.

     А вот у Костика большая. Это я узрел, когда он предстал предо мной в трусиках. Разбежался - и грациозно нырнул прямо в Россь. Я - за ним. Особенно развернуться было негде, все больные вылезли на пляж, поэтому плавали недолго. Да и к тому же с непривычки все замерзло. Обсохли. Я предложил пройтись вдоль речки. Согласился, а что еще делать. Когда мы отошли от общей массы больных, я начал расспрашивать, а как здесь насчет баб-с. Есть в аптеке одна хорошенькая, только вот не любит она Костю. Всем дает, а вот его не приемлет категорически. Вместе с братцем в госпитальной аптеке работает. Брату лет двадцать - это на мой вопрос. А она очень даже симпатичная, Костик аж возбудился. Какой же он классный, когда в одних трусах. Мускулистый, попочка аккуратная, ножки стройные. Беру! Но не знаю, на какой козе подъехать. Выражаю сожаление по поводу того, что с бабами туговато. Говорю, что в принципе мне все равно, с сестрой или с братом. "Ты не знаешь, может, брат дает?" Не знает Костик, не проверял. "Раз уж такое дело, Константин, давай хоть братца раскрутим". "Что я, педик что ли?" "Да брось ты, один раз не пидарас. Ты в рот, я в зад. Или наоборот". Остановились. Смотрит с интересом: "А что это тебя на мужиков тянет?" "А мне все равно, хочется ведь". Он соглашается. И ему тоже хочется. Сам сказал.

     Отошли мы уже далеко, купающихся больных почти не видно. Впереди несколько кустиков прямо на берегу. Надоело, давай посидим. Да и возбудился я от таких разговоров. И Костик тоже. Сели. Смотрю, а там эрекция полным ходом, через трусы пульсация чувствуется. Трусики мокрые - все-все видно. Смотрел до тех пор, пока Костик мой ясный и непорочный взор, направленный туда, не перехватил. Он предложил кончить вручную. Я решил немного поиздеваться: ага, так ты, оказывается, злостный онанист. Он обиделся. Наверно, для него это так же плохо, как и педик. Я, говорю, в кулак не кончаю. Западло. Уж лучше мальчика найти и в попку ему разрядиться, чем с пальцами общаться. Не приемлю категорически. Это я сейчас так коротко описываю. Тогда, сидя на берегу и свесив ноги в Россь, я произнес гневную речь типа лекции "О вреде онанизма как порока, калечащего психику советского солдата - защитника Отечества - и дискредитирующего оного". Подействовало. Но эрекция не спадала. Я посмотрел Костику прямо в глаза. Он - в мои. Мальчик не глупый, все понял. Трусики приспустил сразу.

     Меч-кладенец весь затрепетал, вырываясь наружу. Красивый меч. Прямой. Дюймов на восемь. Конечно, красивый, только вот боюсь, красоту эту еще кто-нибудь увидит. Мы перебрались в глубь кустов. Я расчистил ложе, повалил Костика и лег сверху. Только приблизил свои губы к его, он отвернулся. Гад, не хочет целоваться. А сердечко стучит сильно-сильно. Сейчас бы кардиограмму - обеих бы сразу комиссовали. Странно, что подобные мысли приходят в такой момент. Не о том ты, Димка, думаешь. Сосать надо, сосать. Целуя каждый сантиметр его прекрасного загорелого тела, я добрался до кладенца. Отсос в фантастическом ритме подействовал на них обоих очень быстро. Кладенец низверг в верхний бездонный колодец неимоверное количество сока, а его, хозяин, казалось, вот-вот потеряет сознание. Тяжело дыша, он привстал, прислонился к пеньку и начал произносить что-то несвязное. Меч успокоился и уменьшился в размерах, стал напоминать нечто среднеевропейское и тривиальное. Я же возбудился не на шутку. Осознавая, что Костик при случае может положить меня одной левой, но движимый животными инстинктами, я навис над ним. Малыш открыл глаза и увидел перед собой нечто более прекрасное, чем женский половой орган. Он хотел спросить, что все это значит, однако лишь успел открыть рот. Я вошел глубоко. Сразу понял, что Костик необычайно талантлив. Заглотнул моментально и предложил такой темп, что даже я не сразу вошел в ритм. Пальцы его оказались в моей клоаке, и я не выдержал. Не предупредив малыша о самом главном испытании, я пролез до максимума и разрядился. Костик пытался вырваться, но я, хладнокровно держа его за жабры, подождал, пока не солью полностью. Освободив рот от своего в нем присутствия, я прильнул к его губам. Теперь он уже вовсю работал языком. Нам было все равно, что прямо над нами очень низко пролетел самолет. Изредка мы прерывались, высовывали головы, как суслики, обозревая окрестности. Потом опять. Только его губы. Его язык. Я захотел отдаться. Целиком. С потрохами. Говорю. Конечно, о чем речь. Он так и сидит, прислонившись к пню. Меч готов. Я сажусь на него. Приступ боли почти мгновенен. Это великолепно, как хорошо он в меня забрался. Начинаю медленно раскачиваться на троне, приводя малыша в совершенно дикое состояние блаженства. Он таранит меня все глубже и глубже. Наконец, я уже не чувствую кайфа, да и он устает. Нежно приподнимаю его. Слившись в поцелуе, встаем. Я становлюсь буквой "зю". Он опять таранит меня. С удвоенной силой и энергией. Мне больно только чуть-чуть. Потом я уже улетаю. Чувствую только скольжение меча в себе, остального уже не представляю. Все, не могу, сейчас упаду. Но он крепко держит меня. Держит с такой силой, что не стоит и думать о падении. Наконец, он не выдерживает. Начинает рычать, стонать... Всё. Я чувствую, что всё. Внутри меня бьется в конвульсиях и изрыгает теплоту его кладенец. Я, почти без чувств, только с одним реальным ощущением вечного блаженства, падаю на траву. Мне ничего не надо, только безумно не хочется уходить отсюда. Я его уже люблю.

     Мой бог барахтается в речке. Я не хочу к нему. Просто нет сил. Вот он выходит и, мокрый и холодный, ложится на меня. И ему, оказывается, ничего и никого не надо, кроме меня. И он меня любит. Во всяком случае, говорит об этом. Врешь, дурашка, это не любовь. Просто тебе со мной хорошо. И я его не люблю. Он просто нравится мне. Безумно. Люблю я только себя. Опять чувствую прилив сил. И писька моя это чувствует. Я предлагаю курс по полной программе. Не сразу, но соглашается. Он полностью, всецело мой. Вот он опять лежит на спине, прислонившись к пню. Я раздвигаю его ноги. Мой язык скользит по обмякшему мечу, переходит на мешочки с орехами. Губы обволакивают их. Они уже внутри меня. Стонет. Каждый волосок его мешочков отзывается ответными чувствами. Вот я уже у входа в него. Костика охватывает дрожь, когда мой язык нежно обхаживает вход в его пещеру. Вот язык уже там, внутри, все дальше и дальше пробирается по теплому туннелю. Хватит, хорошего понемножку. Костик лежит, закрыв глаза. Сейчас, когда ему станет нестерпимо больно, они откроются и сделаются круглыми. Так и есть. Я медленно пробираюсь внутрь. Чувствую, что ему уже не больно. Ему уже хорошо. Я весь там. Начинаю разгоняться. Он то уходит куда-то, то возвращается и бормочет что-то. Его ладонь почти вся во мне. Счет времени потерян окончательно. Не знаю, сколько воды утекает в реке, прежде чем я его осеменяю. Теперь уже я купаюсь, а он лежит без признаков жизни. Дышит, правда. Да и меч опять стоит. Я хочу его снова. Солнце уже заходит, надо торопиться. Он тоже хочет еще. Уступаю и отдаюсь, лежа на животе. Когда он кончает, солнца уже нет. Целуемся прямо в воде. Друг дружке в любви признаемся. Знаем, что вернемся сюда завтра.

     Ужин мы протрахали. Спать хотелось безумно, поэтому чувства голода я ощутить не успел. Нашего отсутствия никто не заметил. Когда я уже почти спал, пришла медсестра. Сказала, какие анализы мне надо сдать. Костик услышал от нее о своей выписке в понедельник. Заканчивалась пятница, значит, в запасе у нас было минимум два дня. Костик перебрался на кровать рядом с моей. Соседи уже спали, поэтому мы без особой боязни взялись за руки и тихонечко обменялись объяснениями в любви.

     Конечно, это не любовь. Я и сам был немного удивлен столь быстрой победе. Просто хочется парню, и все тут. Прекрасно знаю, отдайся ему завтра аптекарша, он и думать обо мне забудет. Но она ему, дай Бог, не даст. Да и не пущу я его к ней. Он же мой теперь. Сам говорил, что мой. I love you, говорит. Значит, мой. Спи, малыш, завтра программа будет обширней. Вот только анализы сдам...

     А наутро была суббота, так что писать в пробирку мне предложили аж в понедельник. Единственное желание после завтрака - в кусты. Только бы обед с ужином не прозевать. Жарко. Наверно, вечером будет дождь. Уж очень парит. Идем на наше место другим путем, дабы больные ничего не заподозрили. Костик всю дорогу молчит. Перед завтраком я ему популярно объяснил, что педиком считается даже тот, кто выступает в активной позиции. А уж он-то и подавно. "Один раз не пидарас" не проходит. Никак не может осознать себя в новой роли. Мучается. Я пытаюсь разговорить его какими-то пустяками. Вроде получается. Купаемся долго, с наслаждением. Я ныряю, ударяясь лбом о дно, и стаскиваю с него трусы. Интересно, почему он их не снял. Никого ведь рядом нет. Наверно, меня стесняется. Ногами запутывается в трусах и теряет их из вида. Гадкие семейные трусы тяжелым грузом идут на дно. Долго ныряем за ними. Нахожу я. Сохнем. Солнце парит нещадно даже в кустах. Начало то же, что и вчера. Все, как вчера, только больше и дольше. На обед решаем не идти. Сыты по горло друг другом. Под вечер появляются тучи и разом сжирают Солнце. Пока они медленно ползут к нам, Костик в исступлении трудится над моим задом. Приближающийся дождь подстегивает его. Не в его интересах нас задерживать. Быстро идем обратно по прямой, все равно на пляже никого нет. Только заходим в здание, на землю обрушивается град. Опять до нас никакого дела.

     Все воскресенье льет дождь. Я весь день читаю. Изредка переговариваемся с вечно спящим Костиком. На остальных нам наплевать. К вечеру приходит Буденный и уличает глупого еврейчика в самом страшном здесь преступлении. Обещает выписать его завтра за курение на территории госпиталя. Ругается чуть ли не матом. И слава Богу. Я хоть не антисемит, но он неприятный малый. Наутро в понедельник его действительно забирают. На прощание он произносит длиннющую фразу на английском, и я краснею с головы до пяток. Оказывается, жиденок все о нас знает. Ну и пусть. Его все равно выписывают. Как и двоих других. Как и Костика. Но за ним в этот день никто не приезжает. Завтра приедут точно. Небо слышит мои молитвы и никого в палату не подселяет. Впереди лишь одна ночь на то, чтобы быть вдвоем. Завтра у меня очень тяжелый день. Важное обследование. Тем более не надо спать.

     Жизнь в отделении затихает. Все спят. Долго решаем, кто к кому пойдет в кровать. Он, наконец, перебирается ко мне. Так спокойней: шкаф перед дверью на всякий случай загораживает обзор предстоящей содомии. Он говорит, что никогда меня не забудет. Верю окончательно и бесповоротно. Еще бы он попробовал меня забыть после всего этого! Я отвечаю ему тем же. Для начала укладываемся валетом и сосем до сухостоя, до изнеможения. Кровать, падла, скрипит, приходится как можно меньше двигаться. Я кончаю первым, он захлебывается и в свою очередь наполняет жидкостью всего меня. Сказываются два дня воздержания. Долго-долго целуемся. С утра губы будут, как два пельменя. Он выжимает из меня все. Завтра он будет защищать и меня, и Родину, а пока, не прерываясь ни на миг, кончив несколько раз, он продолжает фигачить меня стоя. Я не чувствую наслаждения, скорее бы он устал. Уже светает, а он безудержно пытается проткнуть меня насквозь. Все, почувствовав эффект клизмы, ухожу. Когда возвращаюсь, а проходит минут десять, его меч снова рвется в бой. Неужели он хочет насладиться мной на год вперед? Кровать по-прежнему скрипит, поэтому я ничком ложусь на пол. Озверевший, он бросается на меня и таранит сходу. Уже не больно, уже все равно. Почти светло, а он так и не дает мне побыть в роли мужчины. А ведь хочется. Но пока он не хочет уступить лидерство. Но все хорошо то, что кончается хорошо. Лучше поздно, чем никогда. Я ставлю его в позу кочерги. Пусть уезжает от меня женщиной. Констанцией. Уже совсем утро. Первые лучи солнца освещают наш последний с ним оргазм. Проснулись птички, а вместе с ними и отставные офицеры, располагавшиеся в противоположном конце коридора. Не спится старичкам. Чешется, наверное. На улицу повылазили. Утренняя гимнастика, потом перейдут к водным процедурам в Росси. Один перед самым моим приездом допроцедурился. Пять раз нырнул, четыре - вынырнул. С той поры даже старперам запретили купаться. Они же по-прежнему испытывали судьбу. На этот раз все обошлось. Вроде вернулись все. Озабоченные. Старые... Но в наши окна посмотреть не догадались. А то бы точно потом все потопились.

     Обнявшись, мы лежали на моей кровати и молчали. Костик уже смирился с тем, что он педик. Кажется, для него это уже и не страшно. Быть может, начинает этим гордиться. Я его больше никогда не увижу. Да и надоел он мне. Хороший малый, но надоел. Он один из тех, кто быстро надоедает. Ни в постели, ни в чем другом нет резерва. Он исчерпал себя. Я его знаю, как облупленного. Знаю, что он скажет сейчас, а что - на прощание. Какие письма потом будет писать. Мол, сломал я ему остаток жизни, теперь ее без меня он не представляет. И все в этом духе. Я даю ему неправильный домашний адрес и телефон. Костик, милый, все обойдется. Ты быстро меня забудешь. Новые впечатления, как ластик, сотрут старые. Огради тебя Бог от всего дурного в этой жизни. Ты женишься, у тебя будет куча таких же милых, как ты, деток. Будешь работать на них день и ночь, сделаешься самым счастливым человеком на свете. А меня забудь. Как сон, как утренний туман. Так будет легче. И я тебя забуду. Быстро забуду. Чем быстрее найдется ластик... Пока же буду ходить на наше с тобой место, и мне будет грустно. Но ластик найдется. Вот только пройду обследование, сразу ударюсь в его поиски. Ты нежно целуешь меня. Твой язык плавно скользит внутри. Это наш последний поцелуй. Всё!

     После завтрака я не забыл глотнуть несколько чудодейственных таблеток. Их чары заключались в поразительном влиянии на кровообращение. Сердце застучало неритмично, но быстро. Я был готов к обследованию. Меня и еще одного парня из хирургии, Антона, запихнули в пропахшую солдатским потом машину и повезли в городскую больницу. Там, разумеется, нас не ждали. Пришлось около двух часов торчать в больничном парке. У Антона сердчишко прихватило. В терапию захотелось. Это, наверно, от того, что из него в хирургии часто делали то велосипед, то сушеного крокодила. Штучки эти мне были знакомы еще с Минска. Милашка Алик любил развлечься подобным образом. Велосипед - это не просто, а очень просто. Ночью все спят. Все, кроме нескольких влиятельных в отделении особ, типа Алика. Им хочется поржать. Спящему вставляется между пальцами ног клочок бумаги и поджигается. Бедняжка чувствует, что что-то не так, и начинает судорожно брыкаться. Чем-то это напоминает кручение педалей. Велосипед, значит. Сушеный крокодил не так безобиден. Мальчика послабее заставляют взяться руками за одну спинку кровати и положить ноги на другую, противоположную. Так он и висит. Упасть на кровать нельзя, так как на ней лежит один из "стариков" и держит нож острием вверх. В этом году в хирургии уже был случай ножевого ранения живота. Все, к счастью, обошлось, благо хирургия. А я-то думал, что это за топот по ночам надо мной. Оказывается, хирургические больные гуляют. Анашу курят каждый вечер. Аптекарь, говорят, достает. Это тот, кого мы с Костиком трахнуть хотели. Что ж, будет хороший предлог для того, чтобы к нему зайти. Сергеем его зовут. Вот и прекрасно, пойду прям сегодня.

     В этот день не пошел. На следующий тоже: весь день шел дождь, иногда переходящий в ливень. В среду вызвал меня к себе Буденный и стал уговаривать немного поработать на огороде. Неужели результаты обследования позволяют ему так говорить? Наверно, я мало таблеток съел. Нет, на огород не пойду. А вдруг сдохну? Давайте, я Вам что-нибудь где-нибудь попишу. Или порисую. Ага, есть чего рисовать. Надо оформить какие-то стенды в аптеке. И написать по-латыни на баночках и мензурках. Латынь знаю. Не в совершенстве, но немного есть. Ars longa, vita brevis est. Буденный не знает, что это. А я знаю. Жизнь коротка, а искусство вечно. В аптеке? Прекрасно! Согласен на все сто. Все-таки на небе кто-то есть. Вот если оно еще и домой меня отсюда отправит! Но это потом. Сейчас иду в аптеку.

     Встречает меня Надежда. Это та, которая всем давала, а Косте - нет. Приветливая. Глазки сальные, блядские. Я делаю ей в ответ такие же и быстро понимаю, что напрасно. Она меня уже жаждет. Щупает там, где сто лет не хаживала бабская лапа, пока показывает мензурки. Делаю вид, что в латыни мне равных нет. Боже, как от нее отвязаться?! Ведь трахнет ненароком и фамилии не спросит. Нет, говорю, сегодня работать не буду. Уже устал. Она делает предположение, что я не настолько устал, чтобы не прийти к ней вечером на чашку водки с чаем. Вон, видишь, голубой домик за магазином и забором? Ха! Значит, и Сережка там живет. Спрашиваю, сколько нас будет за чашкой водки. Двое. Правда, еще есть брат и сын. Ага, сыночком обзавестись не забыла. Ничего удивительного. Сыну сколько? Ага, четыре. А брату? Девятнадцать. Что ж, где-то в полночь буду. А сейчас пойду спать. Когда спишь, нет нужды думать обо всем этом промискуитете.

     Уже темно. Соседи по палате, а их опять трое, спят или делают вид. Выхожу через окно. Обещаю вернуться с рассветом. Неужели придется стать на время мужиком? Ради ее братца - хоть королем Швеции. Всем нутром чувствую, что братик должен быть хорошенький. Да и видел я его издалека. Запомнил только, что высокий блондин. Не знаю, как это будет по-латыни, но по-русски я его уже хочу.

     Никого на моем пути нет. Усилие - и я на свободе. Звоню в дверь голубого дома. А, Дима? Во стерва, по-моему, меня здесь не очень-то и ждут. Забыла. Исправляется моментально. И чай, и водка, и пожрать. Все, как и обещала. Все, что нужно солдату. Захожу в гостиную. Блондин смотрит телевизор. Какую-то польскую порнуху, причем, явно не гетеросексуальную. Ах да, я забыл: домик-то голубой. С обитателем тоже все сразу ясно. Я протягиваю руку, он ее нежно жмет и мягким голосом сообщает, что он Сергей. Хочу сразу же. С первого слова. Я спрашиваю, не составит ли он нам компанию. Не хочет, уж больно фильм интересный. Надька убивает меня наповал одной фразой: "Не обращай внимания, он у меня голубой". Господи, да как же не обращать на это внимания?! Но делаю вид, что не обращаю. Слегка напиваюсь. Фильм кончается, Сергей желает нам спокойной ночи и томно смотрит в мою сторону. Надька просекает это и визжит, что ему сегодня ничего не перепадет. Подожди, дорогой. Вот разделаюсь с твоей сестренкой, и на твою долю хватит. Армия в долгу не останется. Надежда пьяна вдрызг. Ступаем тихо, ибо недалеко посапывает ее сынишка. Тоже Димка. А тезку будить не пристало.

     Наденька даже раздеться не в состоянии. Просит помочь. Сначала думаю, что это для пущего кайфа. Нет, просто не может. Ложимся. Уж очень хочется побыстрее отправить ее в Страну Сновидений. Она пытается ласкать меня, но делает это настолько грубо и неуклюже, что начавшаяся было эрекция угасает мгновенно. Передо мной возникает милый образ ее брата, и все идет, как по маслу. Точнее сказать, по вагинальному секрету. Работаю со злостью. Именно работаю. Никакого наслаждения. Тяжкая повинность. Стонет. Тащится. Чему уж там тащиться! Я бы на месте Сергея устроил в месте ее утех склад с анашой. Пару кило спокойно можно спрятать. Наконец-то место утех кончает. Я же делаю вид, что извергаю семя в кулачок. Оно еще пригодится. Надька прижимает своего мужика к довольно неплохой груди и шепчет амурные слова. Ну сколько же можно! Я еще лет в шестнадцать дал себе зарок никогда не верить тому, что говорят в постели. Высказавшись, она засыпает. Причем, на полуслове. Стараюсь не шевелиться. Дыхание ее становится глубоким, запах перегара поступает в атмосферу равномерно. Спит. Ну и прекрасно. Беру в охапку шмотки и, голый, иду искать комнату Сергея. Нахожу сразу - нюх в таких случаях меня подводит редко.

     Он не спит. Его интуиции тоже можно отдать дань. И не только дань. Говорит, знал, что приду. Чуть ли не с разбегу окунаюсь в него. Целуется жадно. Прямо всасывает в себя всего меня. Горячий, страстный. Да и перегаром не воняет. В отличие от некоторых. У него приятный запах пота. И здесь не в сестру. Уже брезжит рассвет. Чувствую себя кем-то из нечистой силы: нужно успеть до первых лучей солнца. Я уже готов к очередному подвигу. Он сам поворачивается к лесу передом, а ко мне задом. Как в сказке про бабу Ягу. Вот я в эту избушку на курьих ножках и вхожу. Медленно вхожу. Со скрипом. Дверь скрипит - смазать забыли. Избушке больно. Стонет. Я боюсь, что ребенок за стенкой проснется. Не дай бог, увидит всю эту вакханалию. Стараюсь как можно осторожнее пробираться внутрь. Предварительные игрища с другой, более просторной избой дают о себе знать, и вошедший усталый путник изливает обильный поток благодарности. Хозяин избы тоже не скрывает слов любви. Как будто все сговорились! Неужели я действительно такой клёвый? Еле убеждаю, что мне пора. Провожает до крыльца. Стоим в прихожей. Суетливые мыши, как и я, чувствуют конец ночи. Нам всем пора по норам. Встретимся сегодня в аптеке. А ночью я твою избу по бревнам разберу.

     Перелезаю через забор и едва не сталкиваюсь нос к носу со сторожем. И чего этому старому козлу не спится? Слава богу, хоть окно не закрыли. Ложусь и наблюдаю за восходом. Фу, успел. Через два часа войдет медсестра с градусниками и обнаружит, что у меня слегка повышена температура. Да и пульс явно не в норме. Ничего страшного, все-таки я самый больной. Спи, Димка, ты заслужил эти два часа сна. Спокойного тебе утра!

     Предобеденное время оказалось солнечным и радостным. Это Буденный открыл мне тайну моих страданий. Один клапан в сердце провисает, а в другом - дырка. Хотя они до конца не уверены, но, скорее всего, дырка имеется. Ну вот, а Вы мне не верили. Для пущей убедительности надо меня в Минск отправить. А вот этого не надо! В Минск я не хочу. Ну что Вам стоит положиться на свою интуицию и прямо отсюда отправить меня на все четыре стороны? Буденный находит компромиссное решение. Через неделю в госпиталь приедет главный терапевт округа. Он-то и решит мою судьбу. А мне за неделю вменяется в обязанность доделать все в аптеке. Конечно, доделаю. Выполню план и перевыполню еще процентов на сто. Только бы смазку раздобыть. Хотя бы вазелин.

     Свысока смотрю на сопалатников после того, как сообщаю о своем скором отъезде на хаус. Они аж трепещут от зависти. Козлы! Морды жирные, а все туда же! Больные! Да на них весь огород можно перепахать, засеять и снять урожай. И так несколько раз. А они - болеть. Какие противные! Им бы лишь с бабами потрахаться, только об этом и разговоры. А долг священный кто выполнять будет? Я, что ли? Не пойму одного. Почему Мать-природа штампует их в таком количестве. Таких тупых, недалеких. Хотя ясно, почему они такие. Потому, что идут штамповкой, по конвейеру. А нас, педиков, Природа-мать делает вручную, поштучно, долго корпя над огранкой. Именно поэтому мы такие классные. Достаточно сравнить часы ручной работы и гонконговскую штамповку, которой разукрашены руки моих сопалатников. То же самое и люди. Партии животных и единицы тех, на ком весь этот мир держится. Фу, аж противно. Что-то я зарвался, сам только полсуток назад с бабы слез. Ну я-то не нарочно. А тут на Ницше стал похож. Хотя нет, у него он один центр Вселенной, а по мне - землю вертят педики. Ну и бисексы иногда помогают. И подружки-лесбушки. Вот бы из Надьки лесбиянку сделать! И ко мне бы не приставала. Со страхом подумал о предстоящем визите в аптеку. Опять мандиться начнет. Ну да ладно, переживем. Вот только пообедаю, и на работу. Латынь еще из головы не вылетела. Хотя и самый больной. С дырками.

     А в аптеке пусто. Сажусь за рабочее место и начинаю писать, вспомнив о повелении свыше в лице Усатого господина. Надька приходит. В магазин бегала. Злая, как сучка при течке. Я делаю недоуменные глаза.

     - Что случилось, дорогая?

     - Ага, и ты туда же! Ну что, с братом лучше, чем со мной?

     - Разумеется, он был трезвее, чем ты.

     С ее стороны следует поток непередаваемых ругательств, самым милым из которых было "гнойный пидар". Я против этого возражаю. Что, она разве ничего не помнит? Помнит, но брата мне никогда не простит. Обещаю ей сказочную ночь. Целуемся взасос. Я прощен. Пока целуемся, я думаю, как бы ночью не приходить, под каким предлогом. Наобещал ей столько, а как же после Сережки я на нее полезу? Он заходит в самый неподходящий момент. Она уже повисла на мне. От удивления, а скорее, от возмущения, он роняет на пол большую банку с дистиллированной водой. Последние запасы столь ценного в военных условиях сырья растекаются по полу, поглощая по пути рассыпанный кем-то порошок. Буря, скоро грянет буря. Пора пингвину прятать тело жирное в утёсах. Вдруг вспоминаю, что мне надо идти на какие-то процедуры, и пулей вылетаю, оставляя за собой следы белой грязи.

     Во влип! Это я уже лежа на кровати размышляю. Разборки из-за меня устраивают. Приятно, что ни говори. Правда неизвестно, чем все кончится. Сейчас, наверно, сестренка с братцем рвут волосы друг на дружке. Димку делят. Эта зараза просто так не уступит. Надо ей срочно кого-нибудь найти. Хоть бабу, хоть мужика. А то ведь только зародившееся счастье разрушит. А счастье не пенис - в руки не возьмешь. Будь, что будет. Сейчас немного отдохну и пойду разбираться. Пусть только порядок наведут. А то ведь заставят убирать главного виновника. А мне нельзя, у меня дырки.

     Мое следующее пришествие в лоно любовников, аптеку то бишь, было встречено дружелюбно. Остаток дня я провел за начертанием латинских букв. Улучив момент, когда Надька испарилась, я поделился с новым лавером сомнениями относительно благополучного исхода предстоящей ночи. Они основывались прежде всего на нежелании Надьки отдавать меня брату. Импровизированное соцсоревнование было явно не в ее пользу, и она решила воспользоваться правами старшей в голубом вместилище разврата. План Сергея был до оригинальности прост. Он незадолго до моего прихода накачает сестренку жидким клофелином, имеющимся в аптеке в достатке. Подлить его в самогон, без которого не обходятся предкоитальные возлияния, не составит особого труда. Малыш обещает сделать все по высшему классу и превосходно справляется со своей миссией. В довершение всего он дает похотливой деве "косяк", от которого она окончательно косеет. Дело остается за малым - внести Надежду в ее комнату и не дать ей испустить дух. За последнее, кстати, волноваться не приходится: ее дыхание было слышно, наверно, аж в инфекционном отделении. Сынишка отрубился задолго до своей распутной мамаши. Невольно я задержал на нем взгляд. Димки - они все классные. Вообще-то я недолюбливаю детей дошкольного возраста, но этот не мог не вызвать восхищения. Явно не в мамашу. Вот бы еще и с его папочкой встретиться. Увы, невозможно: Надежда не может определить Димкиного фатера даже с точностью до десяти человек. Ну да ладно, все это фигня. А вот Сережка - это действительно класс. Стройный, высокий, с бездонными голубыми глазами, будто сошедший с обложки западного порножурнала. Руки пахнут сухой коноплей. Сегодня я ощущаю этот запах на любом участке его тела. Даже ТАМ он преследует меня. Классная ассоциация! Сосешь и представляешь во рту еще не зажженный "косяк". Впрочем, это я уже преувеличиваю. Нельзя сделать папиросу с коноплей такой величины. И красоты. Это что-то! Я долго не решаюсь прикоснуться губами к телу, трепещущему каждой своей клеточкой. От одного только прикосновения оно тает в руках. Эрогенные зоны везде. Счастливчик! Бесконечно долго тянутся минуты, а мы все стоим, не решаясь начать. Я не могу. Мне кажется, я не имею права нарушить эту невинную совершенную чистоту и прелесть линий. Вчера не в счет, я был пьяный. Нерешительность постепенно переходит в извращенно-садистское желание помучить его. Пытка бездействием выводит его из себя. Трясется от течки. Дышим друг другу в лицо. Даже в темноте умудряюсь различить голубизну его глаз. Их похотливый блеск манит, призывает к штурму. Еще немножко, и кто-нибудь из нас взорвется. Я начинаю считать про себя до ста, чтобы с последним числом впиться в его губы. Где-то на пятом десятке он делает это первым. Проходит несколько секунд, и я уже чувствую вкус и запах крови. Мои губы не выдерживают столь решительного натиска. Вкус крови подстегивает меня, и вот он уже стонет от боли, сделанной ему сзади. Мне хочется причинять ему только боль. Утопить его в ней. От нее от мгновенно улетает в заоблачные выси. Для него боль сильнее и лучше анаши. Сережка становится настолько податливым и беспомощным, что я боюсь отпустить руки, держащие его, чтобы он не разбил себе голову. Я твердо решаю не выходить из него до рассвета. Первые лучи солнца действуют на Сережку ободряюще, а я, наконец, испытываю чувство глубочайшего удовлетворения. Малыш даже не в состоянии говорить. Я с благодарностью целую это хрупкое создание. Чувствуя цейтнот, пытаюсь как можно быстрее дать ему возможность разрядиться. Его писька тоже торопится. И сливает. У Сережки не поворачивается язык, чтобы попрощаться со мной. Его поднятая рука говорит мне: "До сегодня", после чего я покидаю это царство сна и мужеложства.

     День был дурацкий. Ко мне постоянно приставала старшая сестра, которая только и делала, что ходила по палатам и следила за тем, чтобы никто не лежал поверх одеял. А я назло ей делал именно так. Пожаловалась Буденному, но тот меня не тронул. Правильно, не трогай фекалии - они и вонять не будут. А то ведь в обморок упаду. К тому же я и так близок к этому состоянию. Устал до безобразия. Конечно, Сережка хороший, но так истязать себя больше не хочу. Такое впечатление, будто десять дней подряд носил кирпичи. Это пока единственное, с чем я могу сравнить что-то утомительное. Да, кирпичи... Страшная ассоциация. Олег... Его больше нет, а я здесь с головой в блядстве. А что еще делать? Думая о Сережке, я забываю об Олеге. Мысли о первом спасительны тем, что я не думаю о втором. Может, именно поэтому я стремлюсь как можно быстрее убежать ночью через забор? Смыться от своих мыслей, самых тягостных, самых страшных, очень непросто. Когда возвращаешься в свою кровать, невольно мысленно оказываешься в Минске. Будь проклято все то, что связано с этим городом, с госпиталем, с армией! Скорее бы прошла эта неделя! Дома я забуду обо всем. Проснусь утром и сочту все сном. Сны забываются быстрее, потому что происходящее в них не проходит через душу, через сердце. Мозг мой настолько глупо устроен, что позволяет тешить или стращать чем-то несуществующим. Не зря в английском и то, и другое называется одним словом. Dream'ы помогают отвлечься от реальности, но они никак ее не заменят, будь они самыми совершенными и радужными dream'ами.

     Вот и сейчас мне снится какой-то совершенно тупой dream. Он помогает мне не проснуться до утра, и на том спасибо. Сережка, видимо, тоже не испытывает желания быстро повторить все по новой. Вот интересно будет спросить у Надьки, какой dream лучше. Клофелиновый или самогонный. Завтра еще раз ее накачаем, а потом и спрошу. Когда уезжать буду, а то ведь она в гневе страшна, как водородная бомба. Пусть пока думает, что это влияние опять установившейся жары, которая, вопреки брехне синоптиков, не жалела тщательно пестуемый урожай. То ливень, то жара. Во страна! Проснувшись рано утром и выйдя на улицу, я ощутил такое пекло, что даже гулять расхотелось. И это в семь утра! Да, тут и без клофелина отрубишься. Хотя с оным гораздо для нас безопаснее.

     После завтрака ко мне приехал прапорщик из части. Так тепло на душе стало. Все-таки я им небезразличен. Никогда бы не подумал. Какой-то новый прапорщик, его я еще не видел. Старенький, лысенький, страшненький, но глаза добрые. Как у Ленина и Мойдодыра. И наивные. Мне не составило большого труда разбудить в нем чувство жалости к человеку, который уже одной ногой на том свете. В довершение ко всему я оформил на лице такую бледность, что мой собеседник хотел бежать за медсестрой. Потом пошел к Буденному. Наверно, стало интересно, сколько я еще протяну. Больше он не возвращался. Скорее всего посчитал, что приступ бледности закончился летальным исходом. У меня же настроение поднялось до отметки температуры воздуха в тени. Поистине во мне медленной смертью умирает великая актриса. Буденный пришел. Справиться о моем здоровье и заодно узнать, когда я смогу приступить к латинскому буквоначертанию. Я обещал после обеда быть в боевой готовности.

     К удивлению моему и досаде, в палате оказались двое новеньких. Конечно, сам факт их появления удивительным не являлся. Просто лежали они уже два дня, а я не удосужился их заметить. Впрочем, и замечать-то особенно было нечего. Они дали о себе знать тем, что начали приставать к соседям по палате. Сначала они немного побили одного узбекского мальчика. Во-первых, за то, что мало прослужил, а во-вторых, естественно, за то, что узбек. Потом пристали к двум другим. Наконец добрались и до меня. Им не понравилось то, что я лежу по-американски, с высоко поднятыми ногами. Оказывается, я мало для этого прослужил. Мне еще не положено. Когда я в хорошем настроении, мне всегда хочется хамить. Вот я им и сказал, что не считаю количество проведенных в армии дней за основной критерий, по которому высота поднятых ног и определяется. По мне, главное немножко другое. Содержимое головы, например. А у вас, братцы, она настолько пустая, что вам не стоит ноги даже от земли отрывать. Они обалдели. Тирада моя выглядела настолько внушительно, что они ненадолго задумались, что предпринять. И вот один из них, судя по роже, более тупой, судя по фигуре, более сильный, видя, что поза моя не меняется, ринулся ко мне. Как оказалось, способ лежания по-американски имеет одно преимущество. Мне ничего не стоило сгруппироваться и попасть ногой в челюсть. Бедняжка скорее от неожиданности, чем от силы удара, упал, ударившись головой о спинку соседней кровати. У меня все внутри похолодело: а вдруг не поднимется. Вроде дышит. Правы были англичане, когда придумали поговорку, что задира - всегда трус. Второй даже и не рыпнулся, а первому уже было не до этого. Но, надо отдать ему должное, отошел он быстро. Память его оказалась короткой, он вновь ринулся в направлении уже поднявшегося в полный рост меня. Казалось, еще немного, и он вомнет меня в стену. Он рванулся ко мне так резко, что чуть не наткнулся на Аликов ножик, блестевший в моей руке. Я вовремя успел нажать на кнопочку, и прекрасно инкрустированное лезвие переливалось теперь всеми цветами радуги. Я попросил умерить свой пыл и ко мне больше не приближаться. Эффект был потрясающий. Мой грозный вид не предвещал для нападавшего ничего хорошего. У него хватило ума отказаться от безумной затеи. На глазах изумленных свидетелей я вновь принял искомое положение, улучшающее отток крови из нижних конечностей. Сопалатники, исключая тех двоих, смотрели на меня с благодарностью. Униженные и оскорбленные "деды" вряд ли теперь осмелятся кого-нибудь доставать. Уже после сопалатники благодарили орально, то есть, словами. Я попросил их иногда охранять мой сон: неизвестно, что этим придуркам может прийти в голову. А вообще я сам был немало поражен своим перевоплощением. Никогда не думал, что могу наглостью подчинить толпу своему влиянию. Это я-то, самый больной и хрупкий...

     И почему люди в основной своей массе придерживаются правила: "Кто первый взбирается на вершину, тот может сидеть, где захочет"? Почему так силен культ силы, а не, скажем, красноречия или просто интеллекта? Сила ведь сама по себе груба и вовсе не эффектна, как многие считают. Однако, поклоняются именно ей. Потому что сила внушает страх, и именно он зачастую движет людьми. Ведь не я первый сказал, что нужно поступать с другими так, как хочешь, чтобы поступали с тобой. Тогда я нарушил этот постулат и в дальнейшем несколько раз пренебрегал им. Но не потому, что на время его забывал. У меня не было выбора, потому что другие ничего не знали или не хотели знать об этом. Хотя, может, я и не прав. Может, прав Дарвин со своим законом джунглей. Черт его знает. Каждый человек - это отдельный мир, и вторгаться в него не всегда уместно. В армии в каждом конкретном случае ты обязан выбрать порой единственно правильное решение. Как в хоккее, за доли секунды. Еще жива была в моей памяти картина минских ночных экзекуций. Для меня даже со стороны свидетеля это казалось ужасным. Повторения ее в местном варианте можно было избежать, и я рад, что это удалось сделать столь малой кровью. Вернее, вообще без оной...

     После обеда пошел в аптеку. Надежда сидела, сонная, Сережки не было. Мне захотелось поиздеваться, и я вслух предположил, что она, наверно, сегодня всю ночь не спала. "Нет, пила два дня и всю ночь проспала, как убитая" - простодушно ответствовала полуразлучница. А я, говорю, пришел позавчера, мне сказали, что ты отрубилась, вот и пришлось опять с братцем твоим спать, не уходить же так рано обратно. Усмешка скользнула по ее лицу. Понимает, на чьей стороне мое предпочтение. Но ей, слава чёрту, плевать. В госпиталь вернулся ее старый любимый любовник. Так что, трахайтесь, педики, только следите за тем, чтобы он не узнал. А то прирежет обоих. "Или разделит грех", - подумал я. Камень с души свалился. Теперь не надо клофелиновых экспериментов, совесть останется чистой.

     Сережка уже знал о том, кто конкуренция закончилась. Это я понял по его светящейся мордашке. Он и вчера вечером проделал то же, что и позавчера. Бедная Надька! Вчера вообще была без вины виноватой. Ну да ладно, мы снова вместе, и сегодня будет сказочная ночь. В предвкушении я провел несколько томительных часов в палате. Заодно выяснил отношение побитых "дедов" к моему ночному отсутствию. Они, как оказалось, не очень-то и обиделись. Обещали никому не болтать, это, мол, противоречит их кодексу чести. И где они слов таких нахватались? Посмеялся я в душе и выскочил в окно.

     Надькин коитус с новым старым лавером шел полным ходом, когда я на цыпочках пробирался мимо их комнаты в Сережкины апартаменты. Сегодня я действовал решительно, как никогда. Два солдатских ремня, взятые специально, связали его по рукам и ногам. Теперь я мог делать с ним то, чего бы он никогда не позволил, будучи несвязанным. И я это делал! Пришлось все время зажимать ему рот, чтобы никто не проснулся от воплей и стонов. Малыш бился в конвульсиях, но ничто не могло помешать мне в ту ночь сделать из него первоклассного мазохиста.

     На следующую ночь мы поменялись ролями. Иногда мне казалось, что лучше быть в части, чем в Сережкиной постели. Лишь к утру я понял, как заблуждался, думая об этом. Его садистские наклонности, подхлестываемые анашой, вызывали восхищение. Во всяком случае я первый и последний раз в жизни смог кончить девять раз. Иногда мне безумно хочется повторить эти сказочные дни, но я понимаю, что это невозможно. Их не возвратишь. Такое было возможным только с ним, и без него не имеет никакого смысла.

     Днем Надька поссорилась с любовником, тем самым поставив себя перед угрозой новой порции клофелина, который опять пришелся в точку. На сей раз мы с Сережкой выдохлись к середине ночи. Просто хотелось лежать рядом с ним. И говорить. Я искренне хотел, чтобы он раз и навсегда покончил со своим сомнительным бизнесом. Приводил разные аргументы, но красноречия не хватало. Видимо, любовь ко мне, в которой Сергей ежечасно признавался, была намного слабее любви к деньгам и анаше. Моя неудача в той ночной дискуссии обернулась для Сергея трагически. Через пять месяцев после этой ночи он попадет в аварию, будучи под кайфом, а еще через три - один из его клиентов сдаст его органам. И он сядет на восемь лет. Тогда же он беззаботно смеялся, представляя, до какой степени назавтра опухнет рожа у его сестры. На этом мы и расстались, чтобы вечером встретиться опять. Тогда мне это казалось бесконечным.

     Не могу с точностью сказать, почему моей главной целью в армии стал секс. Мало того, что он являлся преступлением и не был положен солдату по Уставу. Он ведь к тому же мешал мне защищать Отечество, которое, как всегда, пребывало в опасности. Империалистические враги лезли со всех сторон, словно зная, что меня носит по госпиталям. И все-таки, почему именно секс, а не, скажем, чтение книг. Тоже ведь интересно. Книжки я иногда читал. Но они не могли отвлечь от мрачных раздумий. Для того, чтобы хоть иногда отвлекаться от гнета постоянного пребывания в государстве, именуемом Армией, нужен был раздражитель гораздо сильнее. Вот я его и искал постоянно. А кто ищет, тот всегда найдет. Вот я его и находил. К тому же запретные места спереди и сзади постоянно свербели, и зуд этот передавался в мозги. Можно было свихнуться от безделья, безысходности и тоски. Я не считал себя сексуально озабоченным. Может, только чуть-чуть. Еще и потому, что не было много времени на отдых от главного занятия в тамошней жизни.

     Я не заметил, как наступил решающий день. День приезда Главного Доктора. Рассвет я опять встречал в голубом домике, так что за неритмичность пульса можно было не беспокоиться. Ближе к полудню я нажрался таблеток и почувствовал себя неважно. Это было именно то состояние, в котором необходимо было встречаться с Главным. Он был не только главным, но и старым. Да и к тому же ниже не только меня, но и Ростика. Облапал всего, обслушал, обстучал. Долго со мной возился. Наконец, отпустил восвояси. Даже не удосужился хотя бы намекнуть на мою дальнейшую судьбу. Я пошел курить к фармацевтам. Сережка подметал, я рассказал ему о только что случившемся рандеву с вершителем судеб. Хотелось просто поделиться сомнениями с человеком, роднее и дороже которого рядом не было. Получив от него уверения в благополучном исходе, я отправился обратно, справедливо надеясь на то, что меня ждет хорошая новость.

     А новость оказалась плохой. Карлик величественно сообщил мне, что даже с такими недугами я еще смогу принести пользу родной Родине. Конечно, армия нуждается в здоровых солдатах, но и больными она не брезгует. Короче, успехов тебе, Димка, в боевой и политической подготовке! Я стоял, как после удара в челюсть. Аж скулы свело. Засос на правом соске позеленел от досады. Кстати, Карлик его так и не заметил. Черт возьми, надо было ему левый подставить, может тогда бы и комиссовал. За милую душу отдался бы этому уроду. Лишь бы домой отпустил. Скотина. Все, я в трансе. Серпом по яйцам. Пошел спать.

     Спать, конечно, не хотелось. Вернее, не моглось. Сон - лекарство хорошее. Когда спишь, ни о чем не думаешь. А раздумывать было страшно. Все надежды на гоу хоум лопнули, как мыльный пузырь. Проклятый Карлик! Я сделал все, что мог. И пульс накачал, и бледность сделал классическую, и давление поднял. От съеденных таблеток мне стало действительно плохо, и я пошел промывать желудок. Блевал я с радостным чувством очищения. Вместе с остатками таблеток выходила вся ненависть к презренному Карлику и ко всем остальным.

     Почувствовав себя лучше, пошел в аптеку. По моей кислой роже издалека можно было узнать о результатах высочайшей аудиенции. Сережка как раз вышел на крыльцо и все понял, увидев Димку, вяло бредущего ему навстречу. Налил спирта. Потом еще. И еще. Через час я уже во всю глотку ругал всё и вся и напрочь забыл, что мне еще пятнадцать месяцев до дома. Начался тихий час, обед, естественно, я пропустил. Боясь быть уличенным в дезертирстве с кровати в святое время, попросил Сережку проводить меня до койки. Довел он меня быстро. Нежно положил на кровать, накрыл с головой одеялом. Дабы не несло перегаром. И ушел, забыв поцеловать. Сопалатники дрыхли. Теперь они мне не завидовали. От радости за то, что у меня ничего не вышло, они враз позасыпали. Я же просто отрубился.

     Продрал глаза вечером. Сразу вспомнилось все, что случилось. Мурашки пробежали по коже. Неужели мне все это не приснилось? Я по-прежнему остаюсь в этой вонючей дыре? Скоро вааще отправят в часть. А там Мойдодыр съест. Да, положение не из приятных. Надо идти трахаться.

     Сматываться было еще рановато, я немного побродил по территории, сходил к речке, пристально вглядываясь в горизонт. И за него, надеясь хоть там увидеть что-нибудь приятное. Может там, далеко за горизонтом, и есть справедливость? Здесь ее нет. Пошел обратно, по дороге жуя траву, дабы окончательно покончить с перегаром. Зашел к медсестре. Сегодня дежурила моя любимая. Ее я очаровал в свое время красноречием. Вот и на этот раз она долго внимала моим разглагольствованиям относительно несуществующей справедливости. Искренне хотела мне помочь, но была бессильна. Местное начальство боялось брать на себя бремя ответственности за мое досрочное увольнение. Не только боялось - оно не хотело! Вот если бы у меня было много денег, тогда другое дело. По секрету Ирка выложила пару случаев, когда Буденный списывал ребят в негодность за круглую сумму. Я же ничего не мог дать ему, кроме себя. Жаль, что во мне он нуждался в меньшей степени, чем в Ленине на казначейских билетах. Самым страшным секретом, вылетевшим из ее уст, было то, что завтра меня должны выписать. Буденный не набрался смелости лично сказать мне об этом. А может, чувствовал, что ночью может случиться обморок, после чего пришлось бы держать меня еще. А работы в аптеке почти не осталось, так что никакая сила, включая Надьку с братом, не могла меня удержать. Еще немного посидев с Иринкой, рассказав ей правду о ночных похождениях (не всю, конечно, только про Надьку) и заручившись ее покровительством, я отправился в путь через забор.

     Начало моей заключительной ночи было таким же, как и во время моего первого появления в голубом домике. Сережка уединился в кресле и смотрел на кривлявшихся поляков, Надька опять слегка удивилась моему визиту. К счастью, она уже подцепила кого-то в городе, поэтому удовольствия лицезреть себя не доставила. Сев на колени к Сережке, я сказал, что эта ночь будет последней. Наверно, в тот момент на меня трудно было смотреть без жалости, и Сережка решил подкачать меня самогоном. Разомлел я очень быстро. Гулять так гулять! Благо, кончившийся самогон можно было заменить в достатке имевшейся анашой. Что мы и сделали. Так я впервые в жизни попробовал эту гадость. Не очень понравилось. Сначала никакого кайфа, а потом - бах по башке, и всё. Мебель поплыла перед глазами, поляков в телевизоре стало в несколько раз больше. А потом они и вовсе стали выскакивать из ящика. Последнее, что я помню - это Сережкины объятия и поцелуи. Я растворился в кайфе...

     Звона будильника никто не услышал. Проснулся я от того, что меня усердно трясли. Надежда долго пыталась привести меня в вертикальное положение. Наконец-то ей это удалось. Будильник беспристрастно показывал девять часов. Уроки сержанта Иванова не прошли бесследно: я мгновенно оделся и, не попрощавшись с Сережкой, помчался в отделение. Благополучно миновав забор, первым делом зашел к Иришке, которая обложила меня семиэтажным матом. Я расплылся в извинениях. Так наступил последний день моего пребывания в этом райском уголке. Казалось, даже кровать настолько привыкла к моему податливому и нечасто совокупляющемуся с ней телу, что не хотела скрипеть. Я с силой плюхнулся в нее, но она ответила лишь легким повизгиванием.

     Буденный зачитал мой приговор и выразил сожаление, что я не все доделал в аптеке. Я предположил, что могу скоро вернуться, на что он только пожал плечами. Подлый лицемер и взяточник! С каким бы удовольствием я впился в его поганые усищи! Выщипал бы по волосинке всю эту мерзость. Жаль, в госпитале нет отделения психиатрии или хотя бы неврологии, а то бы я ему устроил.

     Через час мне сообщили, что дозвонились до моей части, и что скоро за мной заедут сослуживцы. Сестра-хозяйка тут же бросилась ко мне с требованием сдать белье. Я убежал от нее прямиком к Сережке. По дороге меня выцепил прапорщик, тот толстяк, который имел честь вывозить меня из Минска. Тогда он был кстати, сейчас - нет. Он попросил поторопиться. Под предлогом, что что-то забыл, я ринулся в аптеку. Сережки там не было. Времени тоже. Надьке наказал передать ему, что я его люблю, и что очень скоро вернусь. "Ладно, неси тебя хрен", - напутствовала она, так и не удосужившись подать мне руку на прощание.

     Когда командирский "газик" со мной на заднем сидении пересекал госпитальные ворота, я увидел его, бегущего за нами. Он что-то хотел сказать. Наверно, то же, что и я. Тогда я еще не знал, что услышу.



Фотографии из Фото-Галереи Чата


romashka



попугайкеша



Night-Patrol


На правах RECламы: Здесь могла бы быть Ваша реклама

langiron.ru/all Русские чаты. Гей-чат. Россия. Gay-chat. Чат для геев. Санкт-Петрбург, Питер, Москва bigmir)net TOP 100. Гей-чат. Россия. Gay-chat. Чат для геев. Санкт-Петрбург, Питер, Москва Рейтинг@Mail.ru. Гей-чат. Россия. Gay-chat. Чат для геев. Санкт-Петрбург, Питер, Москва

Copyright© 1997-2016 Sergik© (SPb). All rights reserved.